Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Князь Одоевский любил не просто сказочные, но именно фантастические, «страшные» сюжеты, как мы помним, с XVIII столетия имевшие маркировку «готический вкус». Интересно наблюдение Мариэтты Турьян относительно детской новеллы-ужастика, фольклорной «былички» Одоевского «Игоша» о человечке-руине в прямом смысле (домовой Игоша был лишен и рук, и ног): в отличие от Пушкина, Одоевский не разрушает зыбкий мир сказки, не «пробуждает» читателя. Он оставляет его во власти грезы.

Эти страшные, руинные, «готические» сюжеты делают более радикальной постановку проклятых проблем жизни человека и общества. В не вошедшей в сборник «Пестрые сказки» новелле «Привидение» торжествует не рациональное объяснение того, что «привиделось», а, наоборот, сверхъестественная сила запечатывает тайну, пресекая всякое логическое разоблачение истории, творившейся в замке, который Одоевский прямо так и характеризует: «готический».

(В версте от этого местечка, на небольшом возвышении, находился старинный замок с полукруглыми окошками, с башенками, с вертушками – словом, со всеми этими причудами так называемой готической архитектуры, над которыми мы тогда смеялись, но которые, при нынешнем упадке вкуса, опять входят в моду[118].)

Претендующие на моделирование второй реальности «готические» истории Одоевского становятся прологом неуступчиво, безапелляционно авторских миров мастеров contemporary art, которые не играют в поддавки со зрителем/читателем, а обязывают его быть соавтором и брать на себя ответственность. Впечатляющий пример: вошедшая в сборник «Пестрые сказки» повесть «Жизнь и похождения одного из здешних обитателей в стеклянной банке, или Новый Жоко». Одоевский сводит счет с рационализмом и сентиментализмом. Переиначивает популярную воспитательную новеллу о мальчике, воспитанном обезьянкой Жоко в гармонии с естеством (угадывается матрица будущих «маугли»), в свою собственную, «неистовую» (этим эпитетом обозначали направление французской литературы, открывшей двери самому брутальному и шокирующему в жизни) «контрверсию». «Новый Жоко» – это паук в банке, постепенно пожирающий все свое семейство и наделенный при этом способностью изощренно дивиться красотам природы. Ответом contemporary art Одоевскому окажется, без сомнения, тщательно сотканная мифологическая паутина искусства Луиз Буржуа. Maman арт-феминизма создала свой эпос о детских травмах, истязателе-отце и доброй паучихе-матери. Ночные кошмары, запертые Буржуа в клетки инсталляций с расчлененными латексными органами, дополняются гигантскими скульптурами паучих. Готический вид (тело с тонкими лапками раскинулось, будто стрельчатый свод с нервюрами) этих паучьих скульптур сближает искусство Буржуа с жанром новелл Одоевского.

Луиз Буржуа, как и Одоевский, обращается к теме запертого мира и зеркала. Упорядоченный хаос, травмы сознания изучаются в этой зеркальной изоляции. Она может иметь форму клетки, коробочки, табакерки, кабинетца. В случае с Одоевским эта коробочка становится письменным столом с выдвижными ящиками. Князь пишет и видит себя в зеркале, стоящем перед столом. В зеркале отражается весь кабинет. И то, что за его плечами (будь то скелеты, колбы, пробирки, реторты, фолианты, картины), – это руины прошлого, которое, стоит только обернуться, окажется будущим[119]. Именно такую историю будущего в прошлом прозревает в картинках волшебного ящика косморамы главный герой повести «Косморама» Владимир. То есть в изоляции за письменным столом перед зеркалом пытливый романтик обретает проклятие и дар пророчества.

А кто как распорядится этим даром, о том в «Космораме» Одоевского говорится в маленькой новелле, явно вдохновленной образами философской пещеры Платона: