Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

В Ансбахском городском музее есть раздел о Каспаре Хаузере. Там показаны его удивительные натюрморты в наивном стиле, с жизнелюбием в каждой детали, что отличает искусство гениальных автодидактов вроде таможенника Руссо или Пиросмани. Висят портреты воспитателей, среди которых – проницательное мудрое лицо Ансельма Фейербаха.

Растерянная улыбка на нежном, чуть девичьем лице самого Каспара светится на его многочисленных похожих друг на друга портретах. Стоит белая деревянная лошадка, которую недавно обнаружили во время реставрации замка, где предположительно несчастный томился с детства. В нише – письма бережного, будто у князя Мышкина, почерка. В музее выставлена гравюра с фамильным деревом Баденской династии, личные вещи Каспара Хаузера… Нательный крест, дорожная сумка, рубашка с пятнами крови… Завершается музей стендом, где можно маркером на доске проголосовать за одну из версий о личности Каспара: Принц? Самозванец? Мы с художником Георгием Литичевским написали: «Один из нас»…

В других залах городского музея – игрушки богатых детей города, а также прошитые пулями праздничные щиты – трофеи придворных праздников и потешной стрельбы маркграфов земли Ансбаха. В витринах стоят фарфоровые фигурки – гордость ансбахской фарфоровой мануфактуры, которой давно уже нет. Они нарядные, угловатые и наивные. Запомнилась Аллегория Зимы: младенец с двумя лицами – розовощекий малыш со спины носит лицо глубокого старца, познавшего на жизненном пути всю тяжесть невзгод, скорбей и бед. Хорошая аллегория страннического пути самого Каспара Хаузера.

Итак, руина в XIX столетии способна подорвать идеологические конструкты. В книге Андреаса Шёнле этот подрыв отлично представлен на материале романа Льва Толстого «Война и мир». Работать над романом Толстой начал с 1856 года, то есть тогда, когда романтические идеи были давно уже в прошлом. В своем романе Лев Толстой бросает вызов как раз современным ему стратегиям модернизации общества эпохи промышленного капитализма, когда личность человека, его идентичность, воля, отчуждаются ради некоего проекта социальной инженерии. Этот проект может быть намеренно консервативным, проимперским. Он может быть и либеральным, сулить ценности демократии и коммунизма. Толстой намеренно разбивает химеры «театрального патриотизма» (выражение Андреаса Шёнле) и идеализацию социальных институтов. Именно руины, прежде всего руины сожженной Москвы, становятся катализатором и индикатором краха прогрессистских и консервативных социальных утопий.

Так же, как трудно объяснить, для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кочки, одни прочь из кочки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кочку – для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, – так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кучки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности колышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего-то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого.

Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью – дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности[124].