Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Вопреки установкам модернизации и социальной инженерии люди обживают руины по принципу анархической самоорганизации. Так руины помогают преодолеть тоталитарный диктат навязанных властью схем «великого исторического пути», помогают обрести личное участие в процессе организации жизни. Очень точно подытожил Андреас Шёнле: гетеротопия московских послепожарных руин 1812 года у Толстого мыслится помощником «восстановления персональной идентичности и восприятия многослойности времени»[125]. Неподконтрольность руин схемам «правильного» проекта жизни, шаблонам и догмам, удержание фрагментарной, в чем-то ущербной, но личной, выстраданной индивидуальной судьбы станет вектором понимания темы в новейшее время, вплоть до contemporary art, творчества и Иосифа (поэта) и Александра (архитектора) Бродских, а также целого поколения художников «романтического» концептуализма.

Кристиан Болтански. Personnes, installation for Monumenta. Grand Palais. 2010. Фото: Giovanni Sighele, CC BY 2.0

Неотчуждаемая от конкретного человека-фрагмента, ненужная в телеологическом измерении социального прожектерства память вещи, вещи потерханной, облупившейся, никчемной, но такой настоящей, выстраданной, подлинной, определяет эстетику инсталляций Ильи Кабакова 1980-х годов («Ящик с мусором», «Коммунальная кухня», «Человек, который никогда ничего не выбрасывал»). В этих инсталляциях заусенцы быта и бытия становятся неким архивом/каталогом тотальной музеефикации памяти. Личный архив-руина противостоит обезличенному строительству светлого будущего советской империи. В похожем контексте существует память вещи в инсталляциях Кристиана Болтански, Аннет Мессаже, художников движения arte povera…

Мощнейшая экспозиция этой эстетики коллекций людей-фрагментов, наследников фланеров Бодлера и кабинетных романтиков, была сделана еще задолго до Кабакова и Болтански, в незавершенном романе 1934 года Константина Вагинова «Гарпагониана». После революции 1917 года старый мир превратился в руину, а новый рождается в исступленном фанатизме тотального социального проектирования, не знающего нужд конкретных людей. «Единица – ноль», – пишет Маяковский. Вот эти ставшие нулями единицы в романе Вагинова формируют некий архив альтернативной истории. Систематизируют то, что остается в слепой зоне модернистского проекта: интимные вещи, словесные тропы, сопротивляющиеся разуму и логике личные сновидения и грезы… Эти вещи и понятия становятся подрывниками модернизации. Они словно бы лишены смысла, абсурдны, поэтому не опасны. Однако накапливают критическую массу той неуступчивой всякому прожектерству живой жизни, которая сметет и превратит в обломки любую тоталитарную конструкцию светлого будущего по повестке в военкомат.

И помогает этой подрывной деятельности незаметная фигура коллекционера-архивиста. Вот как чудесно описывает ее в связи с романом Константина Вагинова Ирина Сандомирская: