Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Помимо пяти дворцов-хранилищ разных чувств и вкусов, Ватек выстроил башню. Она разгневала пророка Магомета, потому что была памятником гордыни наподобие Вавилонской башни («в подражание Немвроду»). А потому, по воле высших сил, обязана была стать вечной руиной и рассыпаться. Интересна романтическая самооценка правителя Ватека в описании башни. В ней гордыня соседствует с осознанием собственного ничтожества и согласием считать себя лишь «фрагментом», руиной:

Его гордость достигла высшего предела, когда, взойдя в первый раз по одиннадцати тысячам ступеней своей башни, он взглянул вниз. Люди показались ему муравьями, горы – раковинами, а города – пчелиными ульями. Это восхождение необыкновенно подняло его в собственных глазах и окончательно вскружило ему голову. Он готов был поклониться себе, как богу, но когда взглянул вверх, увидел, что звезды так же далеки от него, как и от земли. Невольному ощущению своего ничтожества Ватек нашел утешение в мысли, что все считают его великим; к тому же он льстил себя надеждой, что свет его разума превзойдет силу его зрения и он заставит звезды дать отчет в приговорах о его судьбе.

Для этого он проводил большую часть ночей на вершине башни и, считая себя посвященным в тайны астрологии, вообразил, что планеты предсказывают ему удивительную будущность[122].

Удивительно то, что через тридцать лет после написания романа Бекфорду с помощью Джеймса Уайта удалось воплотить эту литературную фантазию в реальной архитектуре. Аббатство Фонтхилл представляет собой именно что различные выдуманные пространства, корпусами, коридорами, нефами, стягивающиеся к центральной башне, готической, высоченной и величественной. Сотканный будто из обрывков снов и воспоминаний, Фонтхилл предвосхищает комбинаторику виртуальных пространств в компьютерных играх или фильмах фэнтези[123]. Такая сновидческая архитектура, слепок психических реакций заказчика на мир, по определению была руиной и сопротивлялась проекту в физическом его понимании, из камня, железа и дерева. Символично, что после продажи имения Фонтхилл в 1822 году и смены владельца башня в 1825 году рухнула. Фантазии Уильяма Бекфорда покинули это место. Ничто больше не соединяло фрагменты умозрительного лирического коллажа. Фонтхилл окончательно развалился.

Влияние «Ватека» Бекфорда было весьма значительно уже в XIX веке. Чудаки, которые коллекционируют эмоции и культивируют фрагмент, деталь, ту частицу, в которой дышит вся Вселенная, ожили в образах Теофиля Готье, Шарля Бодлера. Особый жанр фланирования по улицам городов эпохи промышленного капитализма связан с темой собирания, достраивания мира из дискретных фрагментов. Люди-руины, фланеры, никогда не смогут обрести цельность. Их сознание изначально расщеплено. Их усилия тщетны. Ведь и сам город, в котором они охотятся за коллекцией впечатлений, представляет собой гигантскую руину, отчужденную от человека, в том числе монстрами товарных отношений, промышленностью, урбанизмом.

Максимально интенсивно тему, заданную князем Одоевским и Уильямом Бекфордом, в XX веке пережил аргентинский классик Хорхе Луис Борхес. Об Одоевском Борхес вряд ли знал, а вот Бекфорда почитал в собственных текстах: в 1943 году написал эссе «О Ватеке Уильяма Бекфорда». В нем он отдает должное лучшему описанию ужасных пространств преисподней, которые лишь Бекфорд осмелился изобразить с потрясающей силой. Ад разверзается в конце романа, в нем обрекается на муки алчный и жестокий халиф. Описание ада снова даст фору разным виртуальным пространствам компьютерных игр формата Assassin’s Creed. В залах подземного адского дворца ничего не подконтрольно здравой логике. Пространства мутируют, раздвигаются в разных направлениях, они словно слепок индивидуального психоза, страшного сна. Борхес сравнивает эти пространства с «Карчери» («Тюрьмами) Пиранези и находит для них пугающее слово uncanny.