Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Любая империя, будь то советская или постсоветская, одержима суицидальными наклонностями. Ее влечет к смерти. Только смерть способна оправдать утратившую цель прогрессию стяжательства богатства, милитаристские амбиции и алчный захват территорий. Смерть придает этой бессмысленной прогрессии зла геройское значение. Жертвы будто оправдывают абсурд геополитических и прочих притязаний.

Становясь в оппозицию империям, оба Бродских анатомируют это влечение к смерти представлением оторванных от места жительства изгоев. Руины помогают понять их путь.

Вслед за классическими философами прошлого Иосиф Бродский выстроил драматургию своего творчества на глобальном общении двух бытийственных категорий: Пространства и Времени. Рожденный и живший в самом имперском городе России, Санкт-Петербурге / Ленинграде, Иосиф Бродский каждодневно наблюдал великие пространственные развертки ампирных площадей и фасадов города на Неве. Тотальная диктатура универсального проекта жизни, расчерченной согласно иерархии представления власти, бесчувственный к конкретному человеку порядок распределения объемов, колонн, фронтонов, портиков в пространстве вводили в стресс еще Гоголя. Он предпочитал неправильную, но живую, словно лес, готику[130]. Уже с ранних стихов немилосердно упорядоченному Пространству Бродский стал противопоставлять вытесняющее его, комкающее безликий идеальный чертеж Время.

Наверное, не большим преувеличением будет сказать, что тема странствий среди руин по складкам времени является одним из лейтмотивов всей поэзии Иосифа Бродского:

Пленное красное дерево частной квартиры в Риме.Под потолком – пыльный хрустальный остров.Жалюзи в час заката подобны рыбе,перепутавшей чешую и остов.Ставя босую ногу на красный мрамор,тело делает шаг в будущее – одеться.Крикни сейчас ‘замри’ – я бы тотчас замер,как этот город сделал от счастья в детстве.Мир состоит из наготы и складок.В этих последних больше любви, чем в лицах.Как и тенор в опере тем и сладок,что исчезает навек в кулисах.На ночь глядя, синий зрачок полощетсвой хрусталик слезой, доводя его до сверканья.И луна в головах, точно пустая площадь:без фонтана. Но из того же камня[131].

Бродский любил сравнивать Время с водной стихией. В своем эссе «Fondamenta degli Incurabili» («Набережная неисцелимых») он так и пишет: вода есть образ времени. А в Венеции пространство осознает свою неполноценность благодаря воде, которая деформирует, мнет, комкает пространство в своих каналах, лабиринтах, отражениях. В этом эссе совершенно завораживающе рассказывается о том, как время вытесняет всякий проектный пространственный образ. Навязанный извне диктат благоустройства жизни исчезает, и человек остается один на один со своим переживанием личного одиночества, памяти. Пространство съедается в густом тумане и пыли, которые есть время, руина и поэзия одновременно. Что-то подобное представили в годы советского застоя Юрий Норштейн и Франческа Ярбусова в одном из лучших мультфильмов мира «Ежик в тумане», а также художник Дмитрий Плавинский в своих офортах.

Особенно впечатляет рассказ Бродского о путешествии в анфиладе старого венецианского палаццо, портрете экзистенциальной руины, что отражается в глазах смотрящего: