Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Очень точно написал Андреас Шёнле, что такая поэтика руин совсем порывает с идеей Георга Зиммеля об органическом росте и гармонии, когда руина становится самой природой и восстанавливает равновесие натуры и цивилизации. За несколько лет до этого офорта, в 1979 году, Андрей Тарковский снял свой фильм «Сталкер». В нем Зона была не местом синтеза обломков цивилизации с органикой натуры, а именно кладбищем, инфернальным мутантом, царством смерти без надежды на возрождение. Похожую руину-бункер сделали в своем «Обитаемом Колумбарии» Бродский с Уткиным.

Люди, населяющие эти дома, вырваны с корнем из жизни, и, если не считать огромного колодца двора, у них здесь нет никакого общего пространства… Вся эта строго контролируемая инкапсуляция истории… пронизана антиутопическим духом: прошлое может оказаться ловушкой точно так же, как и ностальгия. Выражаемая Бродским и Уткиным меланхолия содержит и элемент самокритики[135]

.

Частное, драгоценное время, так пленительно описанное в стихах Иосифа Бродского, в офортах двух архитекторов тоже схлопывается до безразличия к каждому моменту. Эти моменты между прошлым, настоящим и будущим одинаково бессодержательны, повторяемы и безжизненны. Подобную тему Бродский – Уткин продолжают в офорте «Безымянная река». Река состоит из ряда одинаковых колонн, установленных в глубоком русле и накрытых стеклом на уровне земли. Блики на стекле создают подобие водной ряби. Колонны напоминают корни и водоросли. Антиприродная, искусственная сущность этой тотальной инсталляции, изображенной на бумаге, не дает надежды на развитие в этой реке живой жизни, прорастания неподконтрольных техническим модулям субстанций. Время между прошлым и будущим окончательно стерто. Река не течет.

В отличие от гетеротопий прошлого, Александр Бродский и Илья Уткин, на мой взгляд, обратились к жанру дистопий: не «других», а «неправильных» мест. Они нарушают баланс воображаемого и реального в пользу экзистенциального тупика, тотального краха. Выразительна в этом контексте гравюра «Стеклянная башня». Авторы вспоминают миф о Вавилонской башне. Она у них сделана из стекла и рассыпалась по огромной территории. Ее осколки, в которых угадывается вертикальный силуэт, лежат на поле, покоятся на дне реки и сверху подобны гигантской тени. В обычной жизни эту руину не видно. С дистанции беньяминовского Ангела Истории мы тоже почти не видим следы катастрофы. Она слишком глубоко зарыта в культурный слой. То есть даже руинированность руины, сигнал бедствия, не считывается и оставляет равнодушным. Время и Пространство свернуты. Логично, что на листе цитата из Екклесиаста (Еккл. 1: 9): «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

«Суета сует», конечно, обращает нас к барочной меланхолии. Любящие театральные эффекты даже в своем радикальном нигилизме Бродский и Уткин иногда смягчаются и приглашают историю и старину попить чаю с «маленькими людьми». В офорте «Dwelling House» изображен передвижной дом, наподобие избушки на курьих ножках или дома-колонны поместья Дезер де Ретц, уникального кунштюка времени французского Просвещения. В «Dwelling House» встречаются люди – посидеть, пообщаться, устроить быт и снова завести стрелки времени.

А в офорте «Театр без сцены, или Блуждающий зрительный зал» зрители сидят в ложах барочного театра, установленных в кузове гигантского грузовика. Они путешествуют в грузовике и смотрят в открытый проем за бархатными кулисами. Сама сцена – это случайные дороги, улицы и прохожие, бездомные собаки. Жизнь проспектов и трущоб открывается из окна театра-кузова. В данном случае образ зрителей блуждающего зала совпадает с фигурой наблюдателя частного времени в стихах Иосифа Бродского, в которых рассказчик всегда сопротивляется навязанному извне регламентированному спектаклю жизни.

Александр Бродский, Илья Уткин. Офорт «Dwelling House». 1980-е

Когда пути соавторов офортов в жанре каприччио разошлись, Илья Уткин обратился к реальной неоклассической архитектуре, а Александр Бродский стал проектировать меланхолические пространства дружеских встреч, нечаянные радости скитальцев: «Дом для водочных церемоний», сеть ресторанов с интерьерами-руинами, где стены заменяют рамы со старыми окнами и форточками. В этих тусклых старых стеклах, потертых облупленных поверхностях, уютных трещинах и сколах стала фиксироваться личная память, личное проживание каждого момента времени. Идеальное их назначение: поэтические вечера с чтением стихов Иосифа Бродского.

<p>Глава XVII. Взгляд Горгоны. Художник – Руина</p>