Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Залы, в которых размещаются объекты художника, превращаются в тотальную инсталляцию с механизмами, которые чаще всего работают при приближении к ним зрителя. Механизмы эти потрясающе интересны – как сбывшаяся мечта детства, когда хотелось вскрыть часто аляповатую, банальную оболочку подаренной игрушки или часов и увидеть мир колесиков, электродов, диодов, проводков и датчиков. Как они коннектятся, общаются друг с другом, демонстрируя свою тихую или шумную жизнь, выказывая свой норов и нечеловеческое обаяние. Все наполнено шорохами, звонами, клацаньем, как в музыке сообщника::vtol:: по некоторым проектам, композитора Дмитрия Курляндского. На штативах ездят какие-то датчики, сверкают светодиоды, открываются-закрываются разные перепончатые пластины… Жизнь, таинственная и странная, шелестит по дискам, металлическим стержням, динамикам и проводам. Муравейник Вавилонской башни стал игрушкой с электронной начинкой.

Романтическую идею творчества::vtol:: максимально раскрывают саунд-артистские инсталляции. Их множество, и они чудесны. Один из самых ранних – объект 2015 года Ra. Приобретенный в США пиритовый[143]

кристалл мотивировал создать синтезатор, в котором лазер озвучивает пиритовую поверхность. Рассказывает Дмитрий Морозов:

Этот объект я считаю для себя этапным, так как в нем объединились сразу несколько практик и технических навыков, с которыми я работал в последние годы. Очень важным в данном проекте для меня является обращение к теме оккультной футурологии как к концепции, наиболее отвечающей моему представлению о собственном творчестве. В первую очередь это проявляется в том, как Ra работает с восприятием времени – имея доисторический «неземной» минерал в основе, обращается к средневековью через алхимию, далее несет в себе иногда прослеживающиеся органные «баховские» мотивы и выводит к отголоскам электронных инструментов середины XX века, завершая все это лазерами, шумом, кодом и автономностью, выращенными в кустарных условиях.

Звучащая поверхность кунсткамерных раритетов – отдельная новелла в творчестве::vtol:: Так, в инсталляции conus 2013 года озвучивается узор на поверхности ракушек и сама их форма. В инсталляции 12262 в сгенерированный шум переводятся записи перфоленты, добытой в разрушенных лабораториях советской Кольской сверхглубокой скважины: в ней предположительно проводились сейсмические опыты. Наконец, выявленные в качестве новой образной системы звук, свет и графика кристалла определяют работу red – реконструкцию замысла пионеров советского видео и саунд-арта, казанского конструкторского бюро «Прометей».

Своей утонченной хрупкостью и своенравным, строптивым подчас характером механизмы Морозова напоминают и мобили американского скульптора Александра Колдера, и образцы ретрофутуристических руин российской и советской фантастики, от описаний механизмов и кристаллов в повестях князя Владимира Одоевского («Городок в табакерке», «Сильфида», «Косморама») до объектов Вячеслава Колейчука.

Эти параллели закономерны. Уникальная в своей технологической и гуманистической оснащенности презентация Морозовым темы звучащих осколков, фрагментов, руин Вселенной снова обращает к специфике sound art как искусству звуковых скульптур.

Странная натурфилософия, антропология, переведенные в цифровой алгоритм, объясняют, почему объекты и механизмы нового поколения саунд-артистов сегодня увлекают, радуют, заставляя каждого почувствовать себя художником и компонистом.

Дмитрия Морозова, как и других художников, экспериментирующих с цифровыми технологиями, озвучивающими детали предметного мира, можно назвать science-art-блогерами. Снова воскресает призрак Вавилонской башни. Только теперь это звучащие детали рассыпавшегося киберпанковского конструктора, который отменяет сегодня границы утопии, дистопии и гетеротопии.

<p>Заключение</p>

На протяжении всей истории европейской культуры руины были одним из лейтмотивов как архитектурного, так и художественного творчества. Они вошли в каталог основных тем культуры. Фактом своего появления руина способствовала рождению сложной мысли о жизни, смерти, Воскресении, забвении и памяти.

Руина с античности стала порталом в мир иной. Одновременно же оказалась преградой, разделяющей земной миропорядок и гетеротопию загробных пространств с их хаосом и страшными мутациями ландшафтов.