Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Вход в палатку только один. Путешествие внутри превращается в блуждание по лабиринту ассоциаций. Зрителя не просят разуваться. То есть мягкий тканевый пол постепенно становится такого же грязного цвета, что и снег в Москве, и «цоколь» коринского павильона. Складчатые коридоры приводят в красиво освещенные комнаты. В комнатах стоят старинные, явно доставленные с барахолки потертые растрескавшиеся шкафы с резьбой. Такие украшают интерьеры квартир семей «с биографией». В этих шкафах, комодах экспонируются керамические изделия. Они вроде бы узнаваемые – и совершенно иные, неверной, как обман зрения, природы. Фарфоровая статуэтка с мальчиком, обнимающим собаку, вдруг оплывает скульптурой в жанре ар-брют. Семь слоников на комоде превращаются в бесформенные рыхлые сугробы. Керамические лыжи для гномов стоят в серванте, будто вазочки мейсенского фарфора.

Этот глич, ошибка, морок повергает в меланхолию. Павильон с артефактами личной памяти замораживает эмоцию. Он – метафора оцепенения. Память силится вспомнить, каково это, жить нормальной жизнью, но ошибка программы выдает каких-то монстров, мутантов. Мы пытаемся вспомнить, что значит жить в уюте, в ладах с миром. Но вернуться туда даже мысленно не выходит. Все грязный снег и февральская стужа… Главное отличие стратегии Кориной от тотальных инсталляций/павильонов/алтарей Томаса Хиршхорна: коринские исключают деятельное участие как вариант трудотерапии. Мы обречены на бездействие и оцепенение. Наши эмоции выстужены.

Творчество выпускника Санкт-Петербургской академии художеств Леонида Цхэ сегодня также демонстрирует желание вернуться к архетипам живописного делания как такового, почувствовать плоть красочного вещества, первоосновы формы, мучительное подчас сопряжение предметов и объемов друг с другом. Простота художественной жестикуляции сигналит о нежелании превратиться в статую, умертвить свой талант в штампах и догмах академизма, прогрессистских шаблонах идей модернизма, цинизме постмодерна. В нарочито грубой, зависшей между абстракцией и фигуративностью, тварностью и невоплощенностью стилистике художник истово пробивается к собственной неотчуждаемой субъектности, праву на личный голос и взгляд.

Стремление сделать союзником руины быт, банальности повседневности свидетельствуют о возрождении ремесла как честного делания вещи и честном желании обрести свою не глянцевую идентичность. Поэтому у совсем нового поколения художников-зумеров сегодня очевидна тяга возродить самые маргинальные, аутсайдерские стили, которые можно назвать «руины руин» – ар-брют, ташизм, информель… В послевоенное время они свидетельствовали о радикальном отказе от всего «проектного», пафосного, красивого и даже сделанного. Обнажали травмы, раны, рубцы сокрушенного человечества.

Метамодернистская эстетика, обращение к объектно-ориентированной философии узнают себя и в архитектурной практике. Одна из тенденций новейшего времени: консервация руин и превращение их в рабочий объект. По такому принципу, например, создаются музеи в старых замках. В качестве примера можно вспомнить «Museo d’arte contemporanea del castello di Rivoli», музей современного искусства замка Риволи. Он располагается в руинах старинного епископского дворца XII века, который дожил до XX века, но неоднократно перестраивался и ветшал. После Второй мировой войны здание было разрушено на 70 процентов. Лишь в конце 1970-х годов по проекту архитектора Андреа Бруно замок в Риволи стал возрождаться, и к середине 1990-х был восстановлен. Однако его восстановление не предполагало путь, принятый «позитивистами», наследниками Виолле-ле-Дюка. Архитекторы не пытались сгенерировать общий вид, выбрав какую-либо эпоху их древней истории и подчинив ей весь облик здания. Сегодня это воспринималось бы как откровенная ложь, симуляция и вопиющее невежество. Каждая эпоха оставила в руинах замка свой след. Эти рубцы истории тщательно законсервировали, укрепили. Между различными частями замка провели современные коммуникации. Поэт Бродский самое ценное в руинах отождествлял с провалами, зияющими пустотами между стен. Эта зримая работа времени тормошит память и воображение:

Отбрось кирпич, отбрось цемент, гранит,

разбитый в прах…<…>

И пусть теперь меж чувств твоих провалначнет зиять.(Einem alten Architekten in Rom)