Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

– Знаешь, Поляк, грустно мне, тревожно. Я как-то была наездом в Княгинино, там ведунья одна на глаза пала. Попросила я ее, чтобы погадала. Нагадала она мне любовь жаркую, жизнь бурную, смерть страшную. Верить в гадание ее я не верю, а все-таки грустно. Прошло время, и я теперь понимаю, что ты был прав, когда говорил, что нам не осилить царских воевод. Я не отрекаюсь, нет, – заторопилась Алёна. – Мужиков я не оставлю и общую чашу изопью до дна. Не раз видела я, как бьются мужики: им много недостает. Они могут побить стрельцов и раз, и два, но победить их не смогут. Вот если бы Русь поднять, всех мужиков под одну руку поставить…

– Э-эх, Алёна, – нежно прижал ее к груди Поляк. – Токмо дивиться приходится на тебя глядючи… Голова-то у тебя вон о чем болит – Русь поднять. Тут под боком мужиков множество, да как их поднимешь, коли они что камни придорожные, лежат – не стронешь! Вон Игнат ездил в Красную Слободу, так ему мужики даже ворот не открыли. Говорят: «За царя стоим, не отложимся!»

Алёна встала.

– Пора мне. Я поутру уеду, да и ты поезжай. Прошу токмо, не противься отъезду. Соромно мне от мужиков будет за тебя. Сказать-то не скажут, но подумают, что тебя… что ты за мой подол держишься. Так что ты уж прими отъезд как должное.

Алёна приникла к Поляку, прильнула губами. Сердце, почувствовав долгую разлуку, защемило, сжалось, отдалось болью под грудью.

3

Почти месяц прожили повстанцы спокойно.

Казалось, что боярин Долгорукий забыл про Темников. Рейтарские разъезды, натыкаясь на мужицкие заслоны и заставы, поворачивали назад, не принимая боя. И вдруг, как снег на голову, обрушилась весть: Кадом пал.

Иван Лихорев, войдя в большой Кадомский лес, действовал стремительно и умело: мужиков, стоявших на засеке близ Черной речки, подобравшись втае, стрельцы повязали. В расспросе и с пытки они сказались приверженцами царя и ярыми врагами повстанцев. Спасая свою жизнь, они провели стрельцов на кадомскую засеку у реки Варкавы, где стоял Семен Белоус с пятью сотнями мужиков. Повстанцы, не ожидая нападения, были захвачены врасплох: более половины из них были порублены, остальные, сложив оружие, сдались на милость воеводы.

Посланная на помощь Семену Белоусу конная посылка в три сотни сабель была встречена за шесть верст до засечной полосы и порублена до последнего человека. Есаул Иван Захаров, стоявший во главе конной посылки, тоже был убит, а голова его перевезена в Кадом и, насаженная на кол, еще долго пугала своими пустыми глазницами кадомцев.

Перед Кадомом встала на пути воеводы еще одна засека, имевшая три сотни защитников, но и она не смогла остановить стрелецкие сотни. Путь на Кадом был свободен.

Ноябрьским хмурым утром Иван Лихорев с войском вошел в Кадом. Кадомцы, упрежденные о разгроме Семена Белоуса, встречали воеводу хлебом-солью, крестами и иконами. Город повинился царскому воеводе. Наскоро свершив суд и расправу над кадомцами и приведя их к присяге, Иван Лихорев повел два стрелецких и один рейтарский полк на Темников, усмиряя встававшие на его пути деревеньки.

Через пять дней он подошел к селу Веденяпину и стал лагерем, ожидая приказаний набольшего воеводы Долгорукого.

4

Уже давно наблюдал Алешка за целовальником великого государя денежной казны сбору темниковского кружечного двора Гришкой Мосиным. Пал он ему на глаза случайно, когда угощал мужиков в кабаке безденежно, хотя и падок был на кругляшки. С тех пор Алешка его и заприметил. Рядится Гришка в платье драное, по городу шастает заполночь, дружбу водит с сотниками, а то и с самими есаулами разговоры заводит.

Вот и сегодня… До самой темноты бегал Гришка по городу, толкаясь среди мужиков, заходя в кузни к мастеровым, на воеводский двор к пушкарям. Алешка следовал за ним неотступно, стараясь не попасться на глаза. Он понимал, что бегает целовальник неспроста.

Стемнело. Народ начал расходиться по избам. Улицы и площади города опустели. Следить за Гришкой стало труднее, но Алешка не оставил захватившего его занятия. Благо, что он с виду был неприметным, неказистым, а то узрел бы целовальник за собой досмотр.

Обойдя Соборную площадь, Гришка направился к воеводскому двору. Вот он подошел к тесовым воротам, спросил что-то у воротных сторожей и, отойдя к высокому тыну двора темниковского протопопа отца Мавродия, стал ждать. Затаился и Алешка.

Ждать пришлось долго, Алешка, закоченевший от сырости и пронизывающего до костей ледяного ветра, хотел уже было уйти, как из ворот воеводского двора вышел мужик и направился к тому месту, где стоял Гришка. Тот заспешил ему навстречу. Вот они встретились, о чем-то тихо заговорили. Подойти ближе и при этом не выдать себя было невозможно, и Алешка решил ждать.

«Кто же это такой? – думал он, всматриваясь в темную фигуру незнакомца. – Неужто кто из наших мужиков продался краснополым? А может, и того хуже – из атаманов! Постой, постой! А может, это тот, кто упредил саранского воеводу об атамане Федоре Сидорове со товарищи, – мелькнула догадка.