Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

Бабыкина охватило бешенство: он все чаще и чаще наносил удары, вкладывая в них всю силу, но безуспешно. Роман стоял, словно скала, хладнокровно отражая удары. Но вот он пошел в наступление: сделал шаг вперед и каким-то неуловимым движением поразил противника. Игнат вскрикнул. Плечо словно обожгло. Роман еще сделал выпад, и еще раз Бабыкин вскрикнул: лезвие, вспоров кафтан, полоснуло по ребрам. Страх все больше овладевал Игнатом, отнимая силы, холодил кровь. Вот и в третий раз достал Роман своего противника кончиком сабли. Он рассек ему скулу и щеку. Кровь заполнила рот, дышать стало трудно. Ужас овладел Игнатом. Отскочив на несколько шагов от Романа, он оглянулся: заводная лошадь стояла недалеко, шагах в двадцати.

– Что, боярин, трусишь? – прохрипел, тяжело дыша, Роман. – Помирать страшно! Так ты убей меня и живи. Ну, что же ты?

– Убью, но не сейчас! – выкрикнул Бабыкин и, отбросив саблю, метнулся к лошади.

– Стой! Стой! – закричал Роман, но Игнат был уже на коне. Еще мгновение и…

Но это мгновение было последним для Бабыкина. Роман, выхватив из-за голенища нож, метнул его в труса. Бабыкин повалился из седла, медленно сполз на землю. К нему поспешили Митяй и Андрей. Рукоять ножа торчала в левом боку, кровь струйкой выбегала изо рта, все было кончено.

Роман сел на землю, пот градом струился по шее, заливал глаза. Дышал он тяжело, с запалом.

– Ну, как ты? – склонившись к товарищу, спросил Мотя.

– Одюжил, – прохрипел Роман. – Меня не ждите, скачите в Темников, коли нужно, я опосля приду.

– Хорошо, друже, – Мотя одобрительно похлопал по плечу Романа и, обращаясь к товарищам, добавил: – Андрей, останешься с Романом. Мы же поспешим в Темников.

Было совсем темно, когда, наконец, отдышавшись, Роман подошел к поверженному врагу.

«А надо ли было убивать его? – размышлял Роман. – Был жив он, была цель, а теперь что мне делать? Христа ради просить не буду, а есть кусок хлеба чужой, так в горло не полезет. Как же жить дальше? Куда податься?»

2

Когда Мотя, Митяй и Савелий вошли в горницу, в которой лежал Поляк, то несказанно обрадовались: поддерживаемый дедом Пантелеем их товарищ прохаживался из угла в угол. Увидев застывших в дверях молодцов, Поляк просиял.

– Проходите, други мои! Рад видеть вас, а то забыли совсем болящего, глаз не кажете!

Мотя вопросительно глянул на Алёну, сидевшую подле окна, и, получив разрешение, перешагнул через порог.

Горница наполнилась суетой, смехом, гулким говором.

Отозвав Алёну в сени, Мотя, сбиваясь и глотая слова, торопливо поведал:

– По всему видно, пошел Долгорукий с войском на мужиков. Два дня назад воевода князь Щеличев побил отряд мужиков в селе Поя, а вчера в Мавлееве был бой. Более шести тысяч мужиков полегло, в полон многие попали, пушки, ядра, зелья, добра всякого множество взято воеводой было. И это еще не все: ноня у села Конобеева воевода Яков Хитрово разбил войско атамана Мишки Харитонова. Сам Мишка спасся. Сил поднаберет, грозился пойти на Шацк, воеводе отомстить за поруху.

– Откуда тебе то ведомо?

– Сам Мишку зрел и говорил с ним.

– Где?

– Тут, недалече, – чувствуя, что ненароком проговорился, смешался Мотя.

Алёна покачала головой.

– То-то Иринка меня спрашивала, не услала ли я тебя куда, а ты сам кренделя по уезду выписываешь. Иди позови мне Ивана Захарова, буду ждать его у Федора Сидорова. Сейчас иду туда.

Мотя убежал выполнять приказание, а Алёна, постояв немного в прохладных сенях, вошла в горницу.

– Вот что, молодцы, – сказала она приятелям, – завтра поутру всех раненых мужиков положить на телеги и отвезти к старцам в скит. Тебе тоже ехать, – кивнула она Поляку.

– Неча мне там делать, – затряс он головой.

– Поедешь. Мотю пошлю за старшего. Он тебя мигом угомонит. С этим все, – решительно махнула рукой Алёна. – А теперь идите отсель, погостевали – и будет. Мне поговорить с Поляком надобно.

Горница опустела.

– Случилось что? – тревожась, спросил Поляк.

– Да нет же, – улыбнулась Алёна. – Это я так, побыть с тобой хочу малость, чтобы никто помехой не был. Завтра тебе ехать… и не противься, – закрыла Алёна ладонью рот хотевшего было возразить Поляка. – Так будет спокойнее, для меня спокойнее, – добавила она. – Скажи мне, – прижавшись к нему, тихо заговорила Алёна, – что ты делать будешь, ежели меня не станет?

– Как это?

– Ну, ежели меня стрелецкая пуля уловит или сабля приласкает.

– Фу ты, о чем нашла говорить, – отмахнулся Поляк.

– А все-таки, – настойчивее спросила Алёна.

– Что с тобой, голуба моя?

– Со мной ничего, но ты так и не ответил мне.

Поляк задумался.

– Ежели и вправду свершится с тобой такое, то и мне не жить. Муки принимая в царевой темнице, дал зарок – не расставаться с тобой до самой смерти, а значит то, смерть твоя – моя смерть. Знай об этом и береги себя, – последние слова он прошептал в самое ухо Алёны и поцеловал его.