Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

А было это так. Как-то забрела ватажка скитальцев в малый град Устюг, а старец Косий с Поляком к ним в ту пору пристали. Только прошли ворота крепостные, как налетели на побродяжек стрельцы да людишки княжеские, повязали убогоньких и в тюрьму бросили. В тюрьме сидючи, узнал Поляк, что ищут стрельцы шиша Митяя – тюремного сидельца московского, от ответа за дела свои разбойные сбежавшего. Слух прошел, что рядится он в одежды ветхие, ходит с побродяжками и высматривает, у кого сколь добра всякого, а потом налетает с ватагой удалых молодцов да обчищает все до ниточки. Вот и стали хватать по дорогам убогоньких да пытать, не скажется ли кто Митяем.

Взяли на пытку и Косия с Поляком. Поляку всыпали плетей для острастки, да и выкинули за ворота, а старца Косия подняли на дыбу. Только поздно вечером выволокли из пытошной «праведника и поводыря душ заблудших» и бросили под тюремным забором на издыхание. До утра мучился старец Косий: не кричал, не стонал, только слезы сбегали непрошенно от телесной слабости. А под утро, как легче стало старцу, разжал он запекшиеся губы и прохрипел склонившемуся над ним Поляку:

– Воля, она у сокола, у коршуна, в небе парящего, – и отдохнув, продолжал: – На земле мы волюшку искали с тобой, да, видно, нет ее. Стань соколом, ястребом стань, клюв наостри, когти сильные заимей, крылья за плечами вырасти, а тогда токмо волюшку и изведаешь.

Прошептал старец слова те неясные для отрока, в силу входящего, и откинулся, закативши глаза.

Горько плакал Поляк над старцем, и с каждой слезой горячей западала в душу злоба жгучая, неуемная.

2

Разбойные собирались в дорогу споро, весело. Надоело им уже изрядно тихое житье, хотелось на простор.

Атаман Федор, оправившись от пыток, окрепнув телом, ни часу не хотел остаться на затерянной в дремучих лесах поляне. Поляк его уже не удерживал. Ему и самому прискучило бездельное житье-бытье, хотелось «размять косточки», помахать сабелькой, поскакать в полюшко на тонконогом жеребце.

Атаман решил вести ватагу разбойных к Арзамас-граду, а потом и на Темников – отвести душу, посчитаться за «гостеприимство» князя темниковского – Васьки Щеличева.

Версты за четыре до Арзамаса ватага разбойных разделилась: большая ее часть, ведомая Кривым, ушла под Темников, а Федор и четверо его товарищей, спрятав оружие в складках одежды, в приседельных сумах, умело изменив внешность и приняв благопристойный вид, двинулись в Арзамас.

Еще издали увидели разбойные настежь распахнутые ворота, через которые непрестанным потоком шел люд, проезжали груженые и порожние телеги.

– Никак большой торг ноня! – обрадованно воскликнул поп Савва и, оживившись, пришпорил коня. – Вот и славно-то. Вот ко времени, – запричитал он, похлопывая себя по животу.

Несмотря на раннее утро воротные стрельцы были уже пьяны, и кто сидел, прислонившись спиной к крепостной стене, кто валялся у дороги в сточной канаве, обнимая, словко женку, бердыш.

Арзамас встретил гулящих гомоном людских голосов, выкриками лотошных торговок и лабазных приказных, лошадиным ржанием, теснотой и пьяным, разудалым весельем. Места на базарной площади были заняты гостями большой и средней руки, лабазниками, что побойчее, а купцы помельче да лотошники расположились со своими нехитрыми товарами вдоль улицы, под тынами, возле крепостных ворот. Мужики и бабы, приодевшись и принарядившись, вытащив из потайных мест накопленные трудами медяки, а кто и серебро, торговались с купцами нещадно, пересыпая речь свою где шуткой-присказкой, а где и бранным словом.

С трудом протиснувшись на базарную площадь, разбойные спешились.

Поп Савва, по-хозяйски обозрев площадь, указал перстом на низкую черную избу.

– Там место богоугодное…

– Почем знаешь? – спросил его Федор.

– Душа просится…

– Ну, веди, коли душе виднее, – усмехнулся в бороду атаман.

На удивление, поп Савва не ошибся – это был кабак.

Привязав коней к жерди и оставив подле них Савелия, разбойные вошли в избу. В нос ударил устоявшийся сивушный запах, сквозь который пробивался дух медовой браги. Атаман огляделся. Изба небольшая черная, грязная, о два низких подслеповатых окна с обрывками слюды по краям, с земляным полом – кабак, каких множество перевидел атаман.

В кабаке было людно. Прилядев незанятую лавку, стоявшую у большой дубовой бочки, служившей столом, Федор кивнул товарищам, чтоб садились, а сам подошел к целовальнику.

– Пару косушек, меду поставь жбан да пошевеливайся, недосуг нам, – распорядился он.

Поймав на лету брошенную Федором монету, целовальник исчез за низкой дверью прируба, и вскоре на бочке уже стояла водка, мед и лежал большой поджаристый калач.

– Что-то не весел ты ноня? – обратился Федор к Поляку. – Выпей водочки, а не хошь, так медку можно.

– Душа хмельного не принимает, батько. Тревожно мне… Что в яме сидим, того и гляди прихлопнут нас.

– Не робей, брат, не для того я на волю вышел, чтобы опять на дыбу попасть. Мне не к спеху, – засмеялся Федор. – Выпьем лучше, не то поп Савва слюной изойдет.

Звякнув глиняными чашами, разбойные выпили.