Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

– Вот и ладно. Садись, Семен. По чарочке за почин добрый не мешает. Эй, Ефимка! – крикнул князь, распахнув дверь горенки. – Вина подай! И бахаря, что надысь веселил, тож зови, весело мне ноня.

Княжеский приказной засуетился, дворовые забегали, и вскоре из княжеских палат послышалось бренчание гудка, мягкий, глубокий голос бахаря, взвизгивания дворовых девок и раскатистый хохот разошедшегося дьяка – гуляет князь!

Глава 4 Встреча

1

Шло время, и Алёна свыклась со своим атаманством. С конем она освоилась быстро и вскоре сидела в седле, будто степняк, – легко и свободно. Оружие тоже пришлось по руке: пара курковых пистолей, отделанных серебряными пластинами, сабля-рукоять в позолоте, кинжал. Она уже не испытывала робости, когда с гиканьем и свистом мужики ее ватаги наваливались на стрельцов, сторожей, сопровождающих телеги, княжеским ли, купеческим ли добром груженные, когда вытряхивали из телег седоков, по своей ли, по государевой ли нужде направляющихся в Арзамас, Алатырь, Кадом, не вздрагивала, слыша чей-то предсмертный крик, не отворачивалась при виде крови, раны, увечья. Вспомнив все, чему ее учила в монастыре сестра Марфа, она по мере сил облегчала страдания раненых, пользовала их снадобьями, мазями, поила отварами, которые готовила своими руками.

Ватажка разрослась, и теперь уже около двух сотен мужиков жило в разбойном стане. Разделенные на три части, они, имея своих есаулов, попеременно несли сторожевую службу на ближних и дальних заставах, обучались ратному делу, поджидали добычу на московском тракте, кадомской и алатырской дорогах. Конный отряд в сорок сабель совершал дерзкие налеты на дворянские усадьбы, на дворы ретивых и жестоких княжеских приказных.

После долгих лет затворнической монастырской жизни в Алёне проявился интерес ко всему вокруг. Она много ходила и ездила по селам и деревенькам арзамасского уезда, говорила с мужиками и бабами, вникала в их нужды, помогала, чем могла, и все больше проникалась ненавистью к князьям и боярам, к детям боярским, к купцам, ко всем тем, кто душил и тиранил, измывался и обирал простой работный люд.

Алёна искренне порадовалась, прослыша, что Дон всколыхнулся, что Степан Разин взял Царицын, подступил к Астрахани и, должно, тоже взял ее. И сейчас, послав десяток конных мужиков в Кременки, где, по слухам, объявился купец астраханский, она с нетерпением ждала их возвращения, гадая, пойдет ли Разин вверх по Волге или же, пошарпав Астрахань, уйдет за «зипунами» в Хвалынское море.

«Должны бы уже возвернуться», – подумала Алёна о посланных в Кременки мужиках и, выйдя из землянки, спросила у лежащего под деревом Сеньки:

– Наши не появлялись еще?

Тот, подскочив, завертел головой в разные стороны.

– Не видно, матушка. Ежели б появились, то сказались бы небось.

– Лежи, – махнула рукой Алёна и, сев рядом, задумалась. Ей вспомнилось детство. Вот отец. Он берет ее на руки, садит к себе на колени, гладит тяжелой шершавой мозолистой ладонью по светлым локонам и шепчет в самое ухо: «Аля, Аленька, маленькая моя. Скоро вырастешь ты, станешь ладной, пригожей. Приедет богатый князь-молодец и увезет тебя в свой терем. И жизнь у тебя будет богатая».

Она смеялась и просила: «А дальше, что дальше-то будет?»

И отец рассказывал ей сказку, всякий раз новую и со счастливым концом.

Ей вспомнился дом: в красном углу икона в серебряном окладе, свет лампады, желтыми бликами играющий на бородатом строгом лице, и глаза, от которых не спрятаться. Стол, длинный ряд лавок, мать, хлопочущая у печи.

Но не долгим было детство. Оно окончилось как-то сразу, в один день, в тот самый страшный весенний день, когда небо было высоким и голубым, а солнце дарило свое тепло людям. Алёна видит отца, идущего за сохой. Распалясь, он скинул рубаху. На высоком лбу его блестят капельки пота. Мать ведет под уздцы лошадь. И вдруг крик. Он и сейчас еще преследует ее по ночам. Упавшая в борозду мать, скрюченными от боли пальцами царапающая землю, отец, сжавший голову руками, суетящаяся возле матери подоспевшая на крик старушка.

Мать так и не смогла разродиться… Такой и запомнила ее Алёна: лежащей в борозде, на бледном лице ярким пятном запекшиеся, искусанные в муке губы и широко открытые глаза.

Беда не приходит в дом одна: отец с горя запил и через год умер. Сжалясь над сиротой, Алёну взяла к себе баба Феня. Сгорбленная, старая, она ходила по дворам, прося Христа ради, тем и жила.

Когда Алёна подросла и было ей лет девять, та отдала ее в услужение к лысковской попадье. Работы было много, но зато жилось сытно и тепло. Детей у благодетелей не было, и несмотря на то, что попадья частенько била ее, таскала за длинную косу, все же по-своему она любила трудолюбивую девчушку. Но когда лет через шесть она заметила, что поп не без интереса посматривает на хорошенькую сироту, то, выдрав ее напоследок лозой и вдоволь оттаскав за волосы, сказала:

– Будя, девка, мои харчи жрать! Замуж пойдешь. Цалуй руки, дура. Счастье тебе такое выпало: мужик-то сговорен, справный, работящий.