Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

На середину поляны выкатили две телеги и поставили рядом, чтобы видно и слышно было всем. Кто-то приволок два чурбака – один побольше, другой поменьше – и поставил на телегу (для письма).

Когда солнце поднялось над лесом и народ от нетерпения загудел, Алёна и есаулы поднялись на телегу.

Алёна подняла руку, призывая ко вниманию.

– Братья! – крикнула она, и эхо ей ответило: «тья-тья-я». – По своей воле пришли вы к нам, по своей воле встали в ряды ватажников, восстали супротив бар. Многотруден путь наш, не все дойдут до конца его, вот и хочу я предупредить вас: кто чувствует, что сил для пути этого трудного у него недостанет, робость и слабость души, думы жалостливые о себе одолевают кого, уходите лучше из ватаги, не гневите Бога, ибо предать братьев своих можете вы. Ну, а если вы остаться решили, то любое приказание вашего есаула или десятника для каждого непреложным законом стать должно и исполняться немедля. Строго взыскивать с того будем, кто ослушается. Мы не шиши, не душегубы, животов нам не надо, не за этим поднялись мы, не за это мы головы свои сложим, коли воля на то Божья выйдет. За волю, за землю, за жизнь лучшую поднялись мы! – крикнула Алёна и задохнулась от нахлынувшего волнения.

– Веди! Порадеем! – слышались одобрительные выкрики из толпы. – За землю и головы свои сложим, веди!

Алёна перевела дух и продолжала:

– Кто сейчас уйдет из ватаги – не осудим, вольному – воля, ну, а ежели кто завтра подастся – поймаем и накажем примерно. Береженого и Бог бережет, вот мы и будем беречь друг друга.

Слова Алёны кое-кому пришлись не по душе. Стрелец, возвышающийся на голову над толпой мужиков, крикнул:

– А ты не пужай, мы и без того запуганные. Ты дело говори!

Его поддержали другие:

– Дело давай!

– Царю писать!

– Разину!

Игнат Рогов крикнул в толпу:

– Мужики! Кому ведомы государевы звания, чтобы обратиться к нему по чести? Чтобы не оскорбить слух государев словом худым.

К телегам протиснулся стрелецкий десятник кадомской сотни Кирилл Пухов. Сняв шапку, он обратился к Рогову:

– Мне ведомо, пиши! «Ко светлейшему, великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичу – всея Великая и Малая, и Белыя Руси самодержцу. Бьют тебе челом холопы твои: и лучшие, и средние, и худшие люди Арзамасского, Кадомского и Темниковского уездов…» Откуда еще народец-то? – крикнул он, обращаясь к мужикам.

Ему ответили:

– Терюшевской волости.

– «… и Терюшевской волости люди. Смилуйся, и Богом, и всеми святыми молим о прощении дерзости нашей, что вопрошаем к тебе, ибо стонем от податей великих и от великих, непомерных правежей, чинимых боярами и князьями, воеводами и дьяками, и другими начальными людьми».

Стрелецкий десятник рукавом кафтана смахнул пот со лба и сказал Игнату Рогову:

– Ну, а дале – ты уж сам…

– Молодец! – похвалил стрельца Игнат. – И откель ты токмо такого набрался? Складно да ладно у тебя выходит…

– Писывал и сам, пока за провинность в стрельцы не определили, – засмеявшись, стрелец полез обратно в толпу.

Игнат Рогов молодцевато расправил усы, подтянул пояс и, натужившись, вымолвил:

– А еще, государь, голодно и земли мало.

– Не о том! – выкрикнули из толпы. – Ты о князьях отпиши!

Игнат Рогов поднял руку.

– Знаю, отпишем, как надо, – и, обращаясь к Даниле, приказал: – Пиши! «А князья, государь, и воеводы, и приказные всякие поборами одолели и посулов требуют, обирают до нитки да еще и насмехаются над бедностью нашей. Просим милости твоей, к стопам твоим, государь, припадаем: заслони, оборони нас от лихости бояр и князей».

– Так он и послушает нас! – выкрикнул кто-то из толпы мужиков, прерывая Игната Рогова. – Мы на него с дубьем, а он до нас с ласкою.

– Ты, черная рожа, тут тень на плетень не наводи, – стал рядом с Игнатом Федор, кузнец христорадиевский. – Мы государя нашего чтим и любим, не супротив него поднялись мы, а супротив бояр и князей да иного начального люду. Ты, Данило, так и отпиши, что, мол, мы тебе, государь, не враги, а токмо терпения нашего нет так жить дальше. Да еще отпиши, чтобы не гневался он на нас за поруху, за дела, содеянные нами, простил вины наши.

Игнат Рогов склонился к писцу и, разглядывая завитушки выводимых им букв, с восхищением повторил:

– Знатно! Знатно!.. Что те узор ткешь! А теперь пиши так: «… писано на кругу, принародно, числа семнадцатого июля». Написал?

Данило оглядел ровные бегущие строчки, выбивающиеся завитушками вверх и вниз, и передал письмо Алёне. Та, прочитав, передала бумагу Федору Сидорову, который не читая отдал письмо рядом стоявшему есаулу.

– Кого пошлем с письмом? – спросила Алёна. Мужиков охватило какое-то безудержное веселье, каждый предлагал свое:

– Гришку Мосина давай! – кричал один.

– Гришка рожей не вышел, давай рыжего Фролку!

– Первуна давай!

– Кума мого, Федьку Оглоблина к царю! – кричал, надрываясь, молодой кадомский стрелец Илюшка Хворов.

– Федора Сидорова, атамана нашего, – вопили ватажники.

– Корявый ваш Федор, царя напугает обличьем-то. Ивана Зарубина! Зарубина давай! – кричали христорадиевские мужики.

Наконец, накричавшись до хрипоты, мужики начали затихать.