Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»

Докатилась эта весть и до Темникова. Многих повергла она в уныние, многим поубавила прыти. А тут ко всему и разгром повстанческого войска Мишки Семенова возымел на мужиков пагубное воздействие, породил в них страх перед грядущей расправой.

На темниковскую засечную полосу после боя в Исупове пришло немногим более двух сотен повстанцев, остальные же сложили свои головы безвременно. Привел повстанческие сотни давний знакомец Алёны, бывший староста будного стана Семен Захарьевич Пусторуков.

Гришка Ильин приехал в Темников под вечер, и та помощь, что послана была советом атаманов в Исупово, пришла с большим опозданием. Все уже было кончено, и только чадящие прогорклым дымом головешки сожженных изб напоминали о бое.

Войско ушло обратно в Темников. Федор Сидоров – ему было поручено управление двухтысячным конным отрядом – проходя через Кременки, оставил там есаула Андрюшку Осипова за старшего, а с ним пять сотен казаков. Позднее из Темникова пришло еще две сотни мужиков во главе с Даниилом Сидоровым. Войску в Кременках был дан наказ: стоять заслоном на пути стрелецких и рейтарских полков, ежели воевода Долгорукий вознамерится пойти на Темников. Сам же Темников готовился к походу на Арзамас. Дел было множество: и мужиков обучить пешему строю, и коней приучить к вспышкам пищалей и грохоту пушек, чтобы они не шарахались из стороны в сторону, и обуть, и одеть войско мужицкое, и прокормить.

Алёна за делами осунулась, похудела. Некогда ярко пылающие румянцем ее щеки побледнели, проступили морщинки у глаз, четче обозначились сжатые упрямые губы.

Как только выпадало свободное время, Алёна спешила в избу купца Боева, где в горнице лежал Поляк. Заменив повязки на ранах, напоив его отваром из целебных трав, она садилась у изголовья и, полуобняв, прижималась своей щекой к его пылающей жаром щеке, замирала так надолго. Бывало, он засыпал, убаюканный ее шепотом, а она гладила его разметавшиеся в беспорядке волосы и тихонько роняла слезы, оплакивая свою бабью долю.

Вот и сейчас, прометавшись всю ночь в жару, он, обласканный, успокоенный ее ласковыми руками, спал, положив голову Алёне на колени, а она, гладя его исхудалое, заострившееся лицо, перебирала в памяти минувший разговор, заронивший в ее мечущейся душе безысходность и гнетущее чувство обреченности.

– Ты что же думаешь, воеводы зазря хлеб царский едят? Видел я, сколь многочисленны их рати, сколь сыт вид их, богаты одежды, грозно оружие. И ты слабыми этими руками решила сокрушить стрелецкие полки, бояр лишить сытости, а воевод городов? – облизывая запекшиеся губы и возбуждаясь все больше и больше, выкрикивал Поляк. – Да знаешь ли ты, кто ведет полки стрелецкие? Нет? А я тебе скажу: их ведут воеводы, в ратном деле сведущие, турок и ляхов бившие, в сечах закаленные! Кого супротив них поставишь? Федьку Сидорова? Зарубина? Гришку Ильина? Игнашку Рогова? Может, сама станешь?

Алёна молчала. Широко открыв глаза, она глядела на Поляка, который, размахивая руками, кричал:

– Был один атаман, который мог супротив бояр и самого царя стать боем и стал он, да сил не хватило, сгубили молодца. О нем, о Степане Разине, говорю я! Одно вам осталось: уходить в леса, прятаться по глухим местам, молить о милости царской, а иначе всех порубят, посекут стрелецкие палаши. Кто же в сече не падет, палачи на дыбе изведут!

Алёна боялась признаться себе в том, что жертвы принесены напрасно, что нет силы, способной изменить жизнь, облегчить страдания народные. Она боялась и не хотела верить, что это так, что Поляк прав, что восстание будет потоплено в крови. И даже если она временами забывалась, играя мягкими локонами спавшего подле нее Поляка, слова, сказанные им в горячке болезни, вновь всплывали в ее мозгу: «… посекут стрелецкие палаши. Кто же в сече не падет, палачи на дыбе изведут».

Тягостный ход ее мыслей был прерван настойчивым стуком в дверь. Алёна, осторожно высвободившись от покоившейся на коленях головы Поляка, вышла из горницы. В сенях ее ждал дед Пантелей. Снизив голос до шепота, он поведал:

– Вернулось посольство от Михаила Харитонова. Мужики хмурые, сердитые, должно, ни с чем приехали от атамана. Иван Зарубин наказал тебя сыскать.

Алёна вернулась в горницу, повязала платок, лежавший до того на лавке, взглянула еще раз на постанывающего во сне Поляка и, тяжело вздохнув, вышла за дверь.

– Атаманы упреждены? – строго спросила Алёна деда Пантелея. Тот закивал головой:

– Давно тебя дожидаются, матушка.

Алёна заспешила к воеводскому терему, где собрались атаманы на совет. Идущие ей навстречу мужики и бабы кланялись поясно, отчего Алёне всегда становилось неловко: чай, не боярыня. Она также кивала им в ответ, одаривала ласковой улыбкой, а иных и добрым словом.

Вот и воеводские хоромы.

Иван Зарубин с нетерпением прохаживался у крыльца, поглядывая в створ ворот. Заметив Алёну, он торопливо направился к ней.

– От ворот поворот получило наше посольство! – воскликнул Иван еще издали, подходя к Алёне. – Загордился Мишка вконец. Норовит все сам.