Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Он наконец-то отдает в типографию переписанное набело произведение, готовую рукопись. Ею завладевают рабочие; они не читают, они разбирают по складам, ежеминутно запинаясь, нередко они вынуждены угадывать слова, обозначенные лишь наполовину, прочитывать слова и вовсе не написанные.

Это, конечно, нелегко, но это еще только начало!

Но вот типографский набор окончен, оттиск передается корректору, и тот с помощью человека, следящего по рукописи, прочитывает его, если может, и добросовестно устраняет все огрехи, сделанные рабочими, например, переставленные, перевернутые или лишние буквы, пропуски, повторы слов и так далее.

Труд корректора делает наконец возможным для прочтения то, что прежде прочитать было нельзя.

После окончания правки автору посылают новые оттиски, набранные в колонку посреди широких листов бумаги, что называется гранками или корректурой.

Автор получает наконец свою рукопись, набранную типографскими литерами, он может прочитать свою фразу в напечатанном виде.

Для всякого другого писателя это уже хорошо отработанное, почти завершенное произведение, но для Бальзака только тут и начинается работа, причем работа беспримерная.

Между каждыми двумя фразами втискивается новая фраза, между каждыми двумя словами новое слово, так что строка превращается в страницу, страница в главу, а то и в целую четверть, треть тома.

Поля, интервалы между строками испещряются поправками, вычерками, вставками, извилистая линия указывает рабочему путь, по коему должна пойти правка; другая линия прокладывает дорогу к новой строке, требующей для себя места; все эти линии перекрещиваются, запутываются так, что могут привести в отчаяние самого внимательного человека. Это какая-то ткань из линий, целый лабиринт отсылок, ни на что не похожий, разве что на предыдущую либо последующую корректуру.

Это напоминает труд паука, только паутина здесь гораздо гуще и каждая нить таинственным путем ведет к мысли или дополнению мысли; лабиринт на первый взгляд кажется бессмысленным и бесконечным, без входа и выхода, но типографские рабочие, знающие своего Бальзака, как-то из него выбираются, потратив на это больше времени, чем потребовалось бы для трехкратного набора всего произведения.

Наконец дело сделано; автору посылается новая корректура, на сей раз постраничная, то есть разбитая на страницы с определенным числом строк на каждой; и после двух или трех новых правок и серии изменений, результат которых обычно ограничивается ниспровержением первоначальной идеи и построением при помощи новых средств выражения некой другой идеи, совершенно отсутствовавшей в первоначальных оттисках, получаем наконец книгу, отнюдь не свободную от опечаток.

Вот таким образом наш великий писатель исправлял, дополнял и без конца переделывал свои рукописи.

В печатнях его имя стало жупелом для типографской братии, весьма язвительной, а главное, нетерпимой ко всякого рода препонам.

Отсюда же рождались и ссоры его с издателями и владельцами журналов, ведь им приходилось платить огромные деньги за правку.

Маленький этот недостаток с течением времени привел к таким скандалам, что Бальзак счел необходимым оправдываться.

«В каждой области искусства имеются свои трудности, – говорил он, – и каждый художник работает по-своему, так же как каждый боец на свой лад нападает на быка. Господин Шатобриан производил невероятные изменения в своих рукописях и в том, что называют подписной корректурой. Энгр точно так же действовал в области живописи; говорят, что “Святого Симфориона” он переделывал десять раз. То же самое я позволю себе сказать о Мейербере. Таким же образом работаю и я, это несчастье, которое обязывает меня спать всего шесть часов из двадцати четырех и посвящать около шестнадцати часов в сутки постоянной отделке бедного моего стиля, коим я пока еще не удовлетворен.

Это несчастье снискало мне ужасную славу в типографиях; меня позабавило, когда в мастерской господина Эвера я услыхал, как кто-то из рабочих крикнул: “Я отработал свой час над Бальзаком… Кто теперь берет его рукопись?”

Действительно, рабочие считали это за каторжный труд, и правка часто оплачивалась по сорок франков за шестнадцать страниц. Так, “Ревю де Пари” платило ему по двести пятьдесят франков за лист. И однажды г-н Бюлоз сказал Бальзаку, горько сетуя на его исправления:

– Вы, значит, хотите разорить меня, господин де Бальзак?..

И романист с досадою ответил:

– Уступаю вам по пятьдесят франков с листа, чтобы развязать себе руки, и не говорите мне больше об этом. Со мной, как известно, долго о деньгах спорить не приходится…

Бальзак страстно любил роскошь, величие, пышность, изобилие. Даже если бы он разбогател, он продолжал бы делать долги, потому что наверняка дал бы волю своему вкусу к роскоши, а это открыло бы ему широкий кредит.

Но он не мог сделать этого теперь, когда ему нечем было оплачивать старые и новые долги, как только тем, что выходило из-под его пера!

Насущное, излишнее, роскошь, фантазия!

В его бюджете две последние статьи стояли на первом месте.