Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

И всё же закончить хотелось бы блистательными словами Жорж Санд, посвящёнными Бальзаку: «…Надо читать всего Бальзака. В его творчестве нет ничего незначительного, читая, очень скоро убеждаешься, что, как ни безграничен полет его фантазии, он не приносит ей никаких жертв. Каждая работа была для него целым научным исследованием. И когда говорят, что он не обладал чудесной силой памяти, как Дюма, легкостью и непринужденностью стиля, как Ламартин, способностью к поэтической импровизации, как Альфонс Карр, и вспоминают еще десяток имен, сравнение с которыми было бы долгим и бесплодным, то забывают, что особые качества были просто дарованы тем людям от природы, а что он, напротив того, долгое время мучительно трудился, постоянно бился над формой, что десять лет жизни были напрасно растрачены им на бесплодные искания; что, наконец, он вечно находился в тисках материальных забот и измышлял всяческие хитроумные выходы, чтобы иметь возможность жить так, как ему хотелось. И тогда спрашиваешь себя: какой ангел и какой бес бодрствовали с ним рядом, чтобы раскрыть ему всю поэзию и всю прозу жизни, все то доброе и то злое, что он запечатлел для нас в своем творчестве?»{596}

Впрочем, в наши дни не приходится сомневаться: рядом с Бальзаком всегда бодрствовал ангел. Ангел Гениальности.

Так закончились сто дней Оноре де Бальзака. Императора Пера, сумевшего, вопреки обстоятельствам, повторить путь своего великого предшественника и даже доделать то, что не сумел Наполеон – погибнуть на родине, в собственном Дворце, окружённым любовью и заботой близких и друзей. Сто дней, проигранные когда-то Бонапартом, были выиграны Бальзаком. И лишь смерть прекратила борьбу. То была гибель воина на поле боя, с открытым забралом.

Затих в почтенном молчании Маршал-стол, окаменел от горя Полковник-письменный прибор. И лишь гвардейцы-листы в своих нежно-голубых мундирах, как всегда подтянутые и гладко выбритые, не двигались с места, боясь смять строй. Они ждали команды, чтобы ринуться в бой. И стояли так, покрывшись пыльной щетиной, до тех пор, пока однажды, скомканные, не полетели в тартарары – в огненное чрево камина. Но, уже погибая и скручиваясь от огня, каждый из них упрямо шептал: «Vivat l’empereur!.. Умираю, но не сдаюсь!..»

Перед смертью Бальзак простит всех – даже любимый город, ставший для него на долгие годы равнодушной пустыней. Уход кумира встряхнул пустынное равнодушие Парижа. Горожане, обнажив головы, потянулись в сторону Пер-Лашез.

Что было дальше – не стоит особых подробностей[183]. Можно было бы рассказать, как соратники до вечера 21 августа провожали похоронный кортеж[184]; как на кладбище Виктор Гюго произнёс проникновенную речь, назвав усопшего гением; а до этого говорившего едва не раздавил катафалк, прижав к какому-то памятнику; как столичные газеты сравнивали Бальзака с Байроном; как… Но всё это, в общем-то, уже не имело никакого значения. Бальзак умер. В борьбе и стремлении обрести-таки личное счастье. Но взамен – вечный покой на пер-лашезской горе, с верхушки которой гордый Растиньяк когда-то бросил вызов надменному Парижу. Когда Бальзак жил на улице Ледигьер, он любил здесь гулять: «Я редко выхожу, но, когда мысли мои блуждают, я выхожу и нахожу ободрение на Пер-Лашез… и, бродя по нему в поисках мертвых, я вижу только живых».

Позже где-то рядом окажутся многие его друзья и враги – все те, кто знал Бальзака при жизни. Но только не они – отец Горио и скряга Гобсек, тщеславный Растиньяк и умный Бьяншон, ловкий Рюбампре, маркиза д’Эспар, княгиня де Кадиньян… Они останутся жить вечно. И будут всегда радовать и огорчать, убегать и догонять, ненавидеть и любить… Они и есть БАЛЬЗАК.

У него всё получилось. «Пустыня» обрела повелителя…