Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Теперь свист раздавался всё явственней. От неожиданности пришлось оглянуться, может, кто из прохожих. Никого. Тогда – за стеной, за той зелёной дверью. Стало трудно дышать, тело забила мелкая дрожь. Ну вот, не хватало ещё мандражки. А свист за дверью всё усиливался. Неужели я его просчитал. Ещё немного, и… Раздался незнакомый звук – то ли скрип, то ли… Ну да, это звук открываемой двери. Она в углублении в стене, я же – за межевым столбом. Поэтому никого и не вижу. Пока не вижу. А вот сейчас… Уже слышится поступь человека, открывшего тяжёлую дверь. Пора…

– Bonjour, monsieur!

Выхожу навстречу тому, кого так жажду увидеть.

– Bonjour, monsieur!..

– Нет, брат, уж извини. Никакой я не мусье, ха-ха…

Свист сильно давит на уши… Ещё немного, и голова расколется надвое. Сильно вздрагиваю и… обнаруживаю странную картину. Во-первых, никакой двери нет и в помине: я в салоне самолёта. Во-вторых, со мной разговаривают. Сосед, сидящий рядом в кресле, усатый балагур, считающий, что я по ошибке принял его за «мусье». И в-третьих, голова наполнилась рокотом и свистом… от рёва самолёта: мы идём на взлёт. Нет, надо же так опростоволоситься. Уж если не везёт – так по-крупному. И как теперь Бальзак? Да никак. Хоть снова засыпай.

– Что, притомился? – продолжает наседать сосед. – Я, например, из Парижа всегда возвращаюсь утомлённым. Еду туда – бумажник во-о-от такой, аж разламывается, а когда обратно – каждый грош приходится считать. Весь выжатый, как лимон, какой-то обезвоженный… Возвращаешься, будто из пустыни…

Ну вот, опять пустыня. Наверное, так сходят с ума. Если сейчас свист не прекратится, тогда точно – хоть врача вызывай…

Внезапно всё стихло – и свист, и надоедливое бормотание соседа-балагура. Сделав короткий разбег, «боинг» стремительно взмывает вверх, оставляя позади муравьиный холмик Орли. Где-то там, за иллюминатором, гудит и рокочет надменный Париж. «Праздник, который всегда с тобой», неутомимо переваривающий в своём «чреве» людские судьбы. Сквозь муть плексигласа проглядывается яркое ожерелье ночного города. И по мере удаления оно становится всё меньше и меньше – пока не превращается в одинокую жемчужину в тёмной бездне океана. Ещё немного – исчезает и она.

Мерси, Париж! Прощай, Пустыня.

Хотя… до встречи.

Москва – Париж – Вятские Поляны – Москва, 2014–2022 гг.

Приложения

Приложение 1Э. ВердеИз книги «Интимный портрет Бальзака»

…Для понимания нижеследующего надо сперва рассказать читателю, каким образом Бальзак сочинял свои произведения.

Прежде чем написать одну-единственную строчку какой-нибудь книги, он обдумывал и приводил в порядок в уме все: сюжет, общий ход действия, эпизоды, перипетии; он определял место действия, скрупулезно его описывал, строил в своей голове мизансцену – это было его детище, и он ласкал, наряжал его с ревнивым тщанием; он выявлял физиономию каждого персонажа, жившего в его воображении, и наделял их отличительными чертами по своей прихоти как в отношении характера, так и внешности, расставлял их по местам, причесывал, одевал и заставлял действовать соответственно с ролью, им предназначенной, – и все это прежде, чем взять в руку перо. Разумеется, на этом предварительном этапе произведение было еще не оформлено, но оно уже существовало; перо было для Бальзака лишь орудием закрепления замысла на бумаге и разработки деталей.

Наконец он начинал писать!

И быстрое его перо (он пользовался только вороновыми перьями) так и летало по бумаге; на одном дыхании он доводил работу до конца.

Это было творение еще не завершенное, но уже весьма ясно обозначенное, над полученным эскизом он производил дальнейшую кропотливейшую работу, исправляя и уточняя его. Он не только вычеркивал и улучшал отдельные фразы, на что уходили многие дни, не только менял местами главы или уничтожал их, чтобы освободить место для других глав, не только придумывал новые разделы, которые почитал необходимыми для логики действия либо объяснения какого-нибудь места, которое без того осталось бы неясным; в этой неслыханной работе листки бумаги превращались в своего рода карточную колоду, которую раскладывает искусный игрок, делая вид, будто смешивает карты.

Такая-то глава, предназначенная для конца или середины произведения, займет место в начале, а другие главы, наоборот, будут переставлены в конец: будут написаны новые пассажи, чтобы оправдать эти изменения и чехарду различных набросков. Фрагменты неоспоримо значительные будут оттеснены на задний план, а другие, казалось бы, второстепенные, займут видное место, в коем прежде им было отказано; такое-то описание, такие-то сцены, разработанные с великим тщанием, словно резное изделие из слоновой кости, окажутся изгнаны, затем снова призваны, затем отброшены окончательно.

Только после завершения этого труда, вернее, ряда различных трудов, рукопись достигнет готовности.

Но сейчас вы увидите, что для этого писателя значит готовая рукопись.