Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Пора было вплотную приступать к тому, в чём Бальзак действительно являлся гением: за сочинительство.

«Чтобы создать гениальное произведение, требуется не только настойчивость, но и время, а для этого надобно обладать или солидным состоянием, или мужеством глядеть в глаза вопиющей нищете» («Отец Горио»).

Слова о нищете – это крик отчаяния. Но что делать, если этих проклятых денег не хватает всё больше и больше? «Ум – это рычаг, которым можно приподнять земной шар. Но… точкою опоры для ума служат деньги».

Где, где?!! – найти эту «точку опоры»?

* * *

Жить в постоянном напряжении способен лишь тот, кто лишён нервов и полон сил отдать себя ежедневному экстриму. Подобное существование есть некая эквилибристика сумасшедшего. Ибо покой и уверенность в завтрашнем дне – именно то призрачное счастье, к которому стремится каждый здравомыслящий человек.

Оноре не хватало тишины. Постепенно он становился слишком публичным. Все эти наборщики, грузчики, дельцы и кредиторы – они окончательно задёргали, измучили и откровенно надоели. Особенно те, кто постоянно требовал денег – расчёта по выданным векселям, которые никчемный Оноре-делец раздавал направо и налево. И ему уже не раз хотелось сбежать. Никого не видеть и не слышать; и чтобы никто не мешал.

Стол! Его письменный стол, ставший за несколько лет самым желанным, преданным и молчаливым другом. Лишь вдвоём они могли, не проронив ни слова, свернуть горы, чтобы после ожесточённой ночи, исписав кипы бумажных листов, испачканных чернильными кляксами, поблагодарить друг друга и расстаться до следующей баталии. И так каждый день, вернее – каждую ночь и полдня. Ночь и полдня…

Но однажды график меняется, сузившись лишь до бессонной ночи. Весь день отнимает типографская беготня и морока с кредиторами. Эти паршивые мухобои отнимали слишком много сил, чтобы на них тратить себя. Стало понятно: следовало что-то менять. Именно тогда и возникла мысль скрыться. Не пора ли заняться настоящим делом – сочинительством?

На помощь вновь приходят самые близкие, на этот раз – Сюрвили. Зять Бальзака, мсье Сюрвиль, снимает для него квартиру близ Обсерватории, на улице Кассини № 1, и даже вносит плату за три месяца вперед. Новая квартира в стороне от центра и в то же время не так уж далеко от оживлённых бульваров. Позади дома Люксембургский сад, который с полным правом можно назвать лесом. В пешей доступности Монпарнас, с его кабачками, беседками и праздными влюблёнными парочками.

Дом на улице Кассини с двумя флигелями удобно вписывается в переулок; он имеет большой двор и тихий тенистый сад, а оба флигеля соединены стеклянной галереей. Всё по-французски мило; кроме того, и дом, и сад со двором обнесены железной оградой, а на входе посетителя встречала вывеска: «Абсолют, торговец кирпичом». Эта вывеска своего рода охранительная грамота – что-то вроде: «Осторожно, злая собака» или «Посторонним вход воспрещён, частная собственность». Хозяин, сдавший мсье Сюрвилю жильё в наём, совсем не предполагал, что именно железная ограда вокруг дома и строгая вывеска окажутся для квартиросъёмщика важнейшим для него обстоятельством.

«Эта улица, собственно, уже не Париж, но все же она принадлежит городу. В местности, где она расположена, есть и площади, и переулки, и бульвары, и фортификации, и сады, и проспекты, и проселочные дороги. Это уже почти провинция и все-таки еще столица. Это и город, и сельская местность. Собственно говоря, это настоящая глушь»{119}.

Оноре в восторге! Наконец-то он сможет, скрывшись от надоедливых кредиторов, предаться любимому делу. В лице одного из товарищей, Латуша, он нашёл единомышленника, который, как и Оноре, был неравнодушен к роскоши. Вместе с ним (а также с неким Оже) они обивают стены шикарным голубым коленкором. И пошло-поехало! Из жалкого банкрота Оноре неожиданно превращается в щедрого реставратора. Он покупает дорогие ковры, антикварные напольные часы на мраморном основании, книжный шкаф чёрного дерева, в котором красуются книги в дорогих сафьяновых переплётах, тиснёных золотом…