Белое солнце России. Белая армия и Православие

Тогда, в описанном Туркулом боевом эпизоде, стоять под огнем никакой необходимости не было, тем более неопытному мальчишке. В любой регулярной армии в подобной ситуации и офицеры, и нижние чины штаба были бы отведены в укрытия. Но Туркул подобного приказания не отдал. Случаи, когда офицеры и даже генералы, возглавлявшие крупные воинские соединения, без должной необходимости выходили на линию огня, типичны для Белого движения (вспомним описанную владыкой Вениамином «прогулку» под пулями, устроенную Врангелем на крымских позициях). Да, такие действия свидетельствовали о силе духа белогвардейцев, и вид старших начальников под огнем укреплял малодушных. Но какого духа? Христова ли? Когда офицеры и генералы своим личным примером укрепляли дух войск, то да – Христова. Но были и иные мотивы у некоторых белогвардейцев, заставлявшие их порой без всякой необходимости рисковать жизнью. Передо мной стихотворение капитана-марковца Большакова «Рыцари смерти»:

Смерть не страшна, смерть не безобразна.Она прекрасная дама,которой посвящено служение,Которой должен быть достоин рыцарь,И марковцы достойны своей дамы…Они умирают красиво…

В этих строках подчеркнуто, что белые служат «прекрасной даме» – смерти.

Вновь и вновь скажу, что подобные, далекие от христианских, идеалы были свойственны отнюдь не всем офицерам – тот же Врангель, не раз лично водивший войска в атаку, не искал смерти и не видел в ней образ «прекрасной дамы». Но все же есть основания говорить о существовании среди некоторой части офицеров культа смерти.

Это противоречит православному миропониманию, выражающемуся в том, что человек должен нести свой крест до конца, и только Господь волен решать, когда путь нашего земного странствия завершится. Сами же мы не имеем права лишать себя жизни, каким бы образом ее обстоятельства ни складывались, тем более создавать поэтические произведения, культивирующие смерть. Да, воин-христианин, если потребуется, должен быть готов умереть, но он не должен искать смерти… Культ смерти – это ведь, в сущности, антиценность, не имеющая ничего общего с Православием.

Многие же белогвардейские офицеры, особенно в тяжкие дни неудач и эмиграции, сводили счеты с жизнью.

…Глаза слипались, а в тепло натопленной избе просто закрывались. Полковник Туркул прошел в свой угол, на ходу скидывая с плеч тяжелую бурку, и тихонько, стараясь не скрипеть белыми от снега сапогами, перешагивая через спящих вповалку своих штабистов. Их мерный храп и посапывание успокаивали. Из-за шаткого скрипучего стола поднялся адъютант капитан Ковалевский, молча поклонился, бросил быстрый взгляд на Туркула и тут же отвел глаза. Полковник прошел в свой угол и, не снимая сапог, рухнул на кровать, закрыл глаза, все тело стало как деревянное, казалось, еще пару секунд – и сон овладеет всем его существом. Но сон почему-то не шел, перед мысленным взором стояло мертвенно-бледное лицо Ковалевского и еще капитана Рипке, командира бронепоезда «Дроздовец». На вокзале, через который Туркул возвращался в штаб, капитан сидел в дальнем углу, совершенно спокойный и бледный, с пустыми глазами. Полковнику вдруг показалось, что Рипке нестерпимо холодно…

Пролежав так минут двадцать, Туркул открыл глаза, посмотрел на капитана, и ему вдруг сделалось жутко. Он не боялся смерти, в бою – всегда впереди. Но здесь…

Бледное, почти белое лицо, какое-то ледяное нечеловеческое спокойствие, огарок свечи, едва освещающий безжизненные, потухшие глаза адъютанта.

Туркул поднялся и тихонько подошел к столу. Наган, скомканная пачка писем, одно из них на имя Туркула. Он протянул руку, медленно взял письмо, распечатал, начал читать: «Не могу перенести наших неудач. Кончаю с собой».

Ковалевский резко поднялся. Их взгляды встретились.

– Господин полковник, – глухим шепотом проговорил адъютант, – вы не имеете права читать моих писем.

– Что с вами, Адриан Семенович? – шепотом ответил Туркул. – Ваших я не читаю, а это на мое имя.

Они держали друг друга за руки, стояла полная тишина, прерываемая храпом штабистов и свистом ледяного ветра, бросавшего в окна комья мокрого и наметавшего глубокие сугробы снега. Туркул сжал руки Ковалевского, повел его в свой угол.

– Не смеешь стреляться, это слабость, прошу тебя жить.

Он говорил отрывочно, шепотом, судорожно пытаясь подобрать нужные слова.