Белое солнце России. Белая армия и Православие

Ковалевский вдруг зарыдал, припав к плечу командира. Он обещал жить и застрелился спустя шесть лет. Он уехал в Америку, жил у сестры в полном довольстве. В предсмертной записке были слова: «Без России жить не могу». Тогда ему было чуть более тридцати. А Рипке застрелился через день, не выдержав потери бронепоездов – их нельзя было эвакуировать из-за взорванных железнодорожных полотен. Уже в Болгарии свели счеты с жизнью боевые соратники Туркула: генерал Манштейн и полковник Петерс. Последний – храбрейший офицер, не раз был ранен. В изгнании он влюбился и был необыкновенно счастлив. Но его подруга тяжело заболела и умерла. Петерс страшно и молча переживал ее потерю. В конце концов он застрелился. Вспоминая о Петерсе, Туркул назвал причину самоубийства: «Он потерял свой гений; он потерял войну и любовь». К этому, наверное, стоит добавить: Петере потерял Родину и Веру.

Возможно, заповедь «не сотвори себе кумира» (см.: Исх. 20,4) относится и к Родине. Ведь для православного христианина Отечество – понятие не только земное, но и духовное, для него Родина – там, где стоят православные храмы, раздается звон благовеста и служится Божественная литургия. И потом, многие офицеры уже в эмиграции (да и в самой России) стрелялись от тоски и отчаяния. А это – в высшей степени безблагодатное состояние души, своего рода демоническая одержимость и, конечно, смертный грех. Недаром не раз уже упоминавшийся на страницах этой книги митрополит Вениамин (Федченков) отказывался отслужить панихиду по генералу Каледину – достойнейшему и храбрейшему офицеру, пустившему себе пулю в сердце из-за того, что не мог перенести гибели России. Вспомним и генерала Корнилова, говорившего Деникину во время Ледяного похода: «Если не возьмем Екатеринодара, пущу себе пулю в лоб». Тогда стрелялись и генералы, и офицеры (есть версия, что знаменитый командарм добровольцев (после того как Деникин возглавил все Белое движение на Юге России) генерал В.З. Май-Маевский не умер от сердечного приступа накануне исхода Белой армии из Крыма, а застрелился [44].

Разумеется, я далек от того, чтобы осуждать белых офицеров, не нашедших в себе силы жить дальше после поражения и потери Родины. Да и слишком плоско и даже вульгарно, на мой взгляд, брать в руки катехизис и по нему оценивать жизнь человека, особенно в период обрушившихся на него бед и несчастий. И не вина офицеров в том, что многие из них не получили полноценного православного воспитания и рядом с ними в тяжелую минуту не нашлось пастыря, способного утешить и придать силы жить дальше. Вспомним еще раз слова владыки Вениамина о том, что в образованном обществе в большинстве своем была не вера, а одна видимость ее, форма без содержания. Сами священники в массе своей оказались только требоисполнителями.

И еще. Я понимаю, что когда владыка Вениамин отказался отпевать застрелившегося генерала Каледина, то канонически он был абсолютно прав. Но все же я считаю, что белые офицеры, пустившие себе пулю в лоб, достойны того, чтобы Церковь возносила за них молитвы, ибо они умерли и за нас с вами, погубив свои души за Россию.

…Тесная теплушка, печка раскалена докрасна, и в вагоне нестерпимо жарко. Тяжелый запах потных тел и сырых шинелей. В воздухе какая-то безысходность, за стеной – непрерывный вой вьюги. Вдруг голый по пояс офицер свесился с нар.

– Стреляйте в меня! – отчаянно кричит он, обводя всех безумными глазами. – Не хочу жить. Стреляйте! Они всех моих перебили, отца… Всю жизнь опустошили… Стреляйте.

Кто-то закрыл глаза и отвернулся. Несколько человек подошли к офицеру, взяли его за руки, успокоили, да он и сам уже пришел в себя:

– Простите, господа, нервы износились. До крайности.

Наступила тишина, и вдруг свершилось невозможное – раздался грохот колес и состав тронулся, кто-то медленно перекрестился, у всех появилась надежда на спасение.

Нужно заметить, что порой офицеры стрелялись не от отчаяния, а для того, чтобы избежать плена. Знали, что пощады от красных не будет и смерть от их кровавых рук не окажется легкой и быстрой.

…Он оглох от орудийного грохота и охрип от собственного крика, несмолкавший егерский марш стал какой-то неотъемлемой частью его сознания. Туркул снял фуражку, вытер платком грязное от пота и земли лицо, в которое тут же ударил злой и холодный мартовский ветер. Выстрелы смолкли, вдали снова показались всадники, в сотый раз Буденный бросал свои эскадроны в атаку.

– Ваше превосходительство, снаряды закончились, – тревожным голосом докладывает адъютант.

Уже слышны свист и гиканье буденновцев. Как молния в голове Туркула промелькнула мысль: «Когда конница смоет нас, маузер к виску, конец…»

– Смотрите, дым! – раздался чей-то крик. Дым, точнее, дымы приближались, а вскоре дроздовцы услышали характерный звук бронепоездов. И тут уже сотни глоток в восторге заорали:

– Бронепоезда! Бронепоезда!

Дроздовцы были спасены.