Белое солнце России. Белая армия и Православие

Литургия верных… Верных кому? Увы, далеко ведь не все белые офицеры желали защищать веру. В приведенных воспоминаниях Павлова выразительно показана диалектика войны: одни и те же люди бок о бок сражались, в общем-то, за разные идеалы. Кто-то был вдохновлен идеей борьбы за возрождение Святой Руси и желал воевать за Веру Христову, другие оставались равнодушными к религиозному содержанию противостояния красных и белых. Но за что дрались те, для кого благословение священника не являлось чем-то вдохновляющим на подвиг и кто не мыслил свое участие в Гражданской войне как литургию верных?

Откроем воспоминания другого марковца, сражавшегося фактически бок о бок с Павловым, одного из храбрейших белогвардейских офицеров Виктора Ларионова. Как и Туркул, он до конца своих дней не смирился с большевизмом и боролся против него всеми силами. Уже в изгнании этот офицер вошел в боевую организацию генерала Кутепова, созданную для подрывной деятельности в Советской России. Тогда, в двадцатые годы XX века, многим казалось, что коммунистическая власть слаба и ее можно если и не уничтожить, то хотя бы расшатать с помощью террора. Ларионов принял участие в диверсионной акции против большевиков в Ленинграде.

Он так же, как и Павлов, дрался с красными за монастырь и несколькими словами описал его защиту. В его воспоминаниях остались густые монастырские сливки и другие вкусные продукты, которые инокини часто приносили марковцам, отдых в чистеньких, пахнущих кипарисом кельях со ставнями, закрытыми от назойливых мух.

Итак, если, описывая борьбу за монастырь, Павлов останавливает свое внимание на ее духовном характере и с сожалением говорит о нежелании командования придавать должное значение монашескому благословению, то Ларионов останавливается на бытовых эпизодах, связанных с защитой обители, вспоминая об уютных кельях и вкусных сливках. Впрочем, и он пишет о своих чувствах, связанных с выполнением какого-то (курсив мой. – И.Х.) долга. Последние слова из воспоминаний Ларионова чрезвычайно важны для понимания психологии многих белогвардейских офицеров. Неудивительно, что, защищая стены обители, Ларионов испытывал особые ощущения – душа любого человека, как писал известный православный богослов Тертуллиан, – христианка. Однако этот офицер так и не смог, да и не пытался сформулировать свое понимание долга, связанного с защитой монастыря. В этой связи не кажется удивительным описание Ларионовым гибели одного из своих боевых соратников: «Потом, быть может, на какой-то короткий миг он увидел серое небо и затем вечный мрак».

Вечный мрак… Ради чего же сражаться, если после гибели в бою – вечная пустота, небытие? У многих белогвардейских офицеров был ответ на этот вопрос, красной нитью проходящий через многие мемуары: они воевали за Россию, точнее, за свой внутренний идеал Родины, ибо Россия вне Православия, вне веры существовать не может. И в этом трагедия как Белого движения в целом, так и большинства белогвардейских офицеров, многие из которых, разочаровавшись в борьбе, не сумев пережить изгнание и горечь поражения, кончали с собой. Среди части офицеров и юнкеров (подчеркиваю – именно части, но далеко не всех) существовал даже некоторый культ смерти. Считалось, например, позором нагибаться при выстрелах противника, что приводило нередко к бессмысленной гибели наиболее подготовленных и храбрых офицеров. Генерал Туркул вспоминал о том, как к ним пробрался его двоюродный брат, бывший еще совсем мальчишкой, и поступил в Белую армию. В одном из боев штаб Туркула оказался под сильным обстрелом красных, генерал зачем-то обернулся назад и увидел, что у холма легли в жесткую траву солдаты связи, а с ними, прижавшись лицом к земле, лег и его брат Павлик. Он точно почувствовал взгляд своего командира, поднял голову, сразу встал на ноги и вытянулся. А сам начал краснеть, краснеть, и слезы выступили у него из глаз.

Вечером, устроившись на ночлег, Туркул отдыхал в хате на походной койке; вдруг раздался легкий стук в дверь и голос:

– Господин полковник, разрешите войти?

– Войдите.

Вошел Павлик, встал у дверей по-солдатски, молчит.

– Тебе, Павлик, что?

Он как-то встряхнулся и уже вовсе не по-солдатски, а застенчиво, по-домашнему сказал:

– Тося, даю тебе честное слово, я никогда больше не лягу в огне.