Белое солнце России. Белая армия и Православие

В тот страшный день Туркул готов был застрелиться не потому, что не хотел жить, а просто понимал: в плену ему пощады не будет. И это один из мотивов, почему иной раз офицеры, особенно раненые, сводили счеты с жизнью. Если в этом и есть грех, то, думаю, вина за него – на совести расхристанных большевистских палачей. Кстати, глубоко верующий профессор Даватц также имел при себе яд и готов был принять его, чтобы только не сдаваться в плен. И он не видел в этом греха.

Вообще дроздовцы – это сердце Добровольческой армии (прошу прощения за, быть может, излишнюю патетику). Их дух не был сломлен в пекле Гражданской войны, в страшные дни неудач. Да, они были жестоки, да, быть может, не все из них оказались церковными людьми, но душа их горела православным огнем. Они на самом деле совершали эпические подвиги. Один из них – марш на Славянскую в арьергарде Добровольческой армии – был описан выше… Гробы генерала Дроздовского и полковника-дроздовца Туцевича находились в Екатеринодаре. Красные заняли город. Было понятно, что могилы этих воинов будут осквернены (большевики испытывали остервенелую ненависть к могилам своих врагов – это же часть старого мира, который они должны им непременно и до основания разрушить).

И тогда дроздовцы врываются в Екатеринодар для того, чтобы освободить гробы. Случай в военной истории уникальный.

М.Г. Дроздовский

Когда шла уже эвакуация и многие нетрусливые люди, забыв обо всем, стремились попасть на пароход, профессор Даватц стал свидетелем еще одного христианского подвига дроздовцев. В новороссийском порту, среди обезумевшей от страха толпы, рвущейся на отходящие пароходы, он увидел, как гуськом стали идти по направлению от парохода вооруженные люди: часть команды дроздовцев, уже посаженная на транспорт, была вызвана на позиции. Они шли, по словам Даватца, сосредоточенно спокойные, держа винтовки наперевес и с трудом прокладывая себе дорогу в этой толпе. Их молодые лица были строги, а зарево пожара делало их еще более сосредоточенными.

– Поддержим честь юнкеров, – сказал кто-то из них.

Даватцу хотелось поклониться им, православным воинам, до земли; хотелось радоваться за них, так спокойно идущих на смерть ради жизни, на помощь мальчишкам-юнкерам, с трудом и из последних сил сдерживавших красных.

Именно таким людям, как отправлявшиеся на позиции дроздовцы, когда все вокруг спасались бегством, и посвятил Даватц свою книгу «Литургия верных». Сам он в числе последних героев покинул гибнущий Новороссийск.

…Их стояло на молу под жестоким пулеметным огнем противника всего двенадцать человек – последние воины с бронепоезда «Москва». Кругом начиналась паника, кто-то бежал в горы, кто-то истерично рыдал. Но двенадцать воинов стояли подчеркнуто спокойно, их лица были серьезны и сосредоточены, в них не было следов растерянности и страха. Профессор на минуту закрыл глаза и подумал: «Вот она, начинается последняя Литургия… Двенадцать последних воинов с "Москвы" достойны участвовать в литургии верных…». В нашем мире все проникнуто символами, надо только видеть их. Двенадцать воинов, до конца оставшихся верными Богу и Родине, не побежавших и не предавшихся панике. Подошедшим французским миноносцем они были взяты на борт.

Именно такие герои и сохранили подлинную Православную Россию в тяжелых условиях изгнания.

Но с сожалением нужно сказать, что таких, как Даватц, как те храбрые дроздовцы, шедшие с парохода на позиции под Новороссийском, было меньшинство.

Пьянство и моральное разложение захлестнули тогда Новороссийск. И многие, вчера еще храбрые бойцы, сломались. Почему? Не было духовного стержня, позволившего бы выдержать все испытания и горечь поражения. Белые ведь сражались прежде всего против новой власти. Однако, выступая только против чего-то, крайне трудно добиться победы, необходимы лозунги «за». Таковых у белых не оказалось, если, конечно, не принимать во внимание выдвинутую Деникиным и Колчаком идею борьбы за Единую и Неделимую Россию. Однако эта идея по многим причинам не вдохновляла ни государственные образования, возникшие на окраинах рухнувшей империи, ни рабочих и крестьян. Последние были не то чтобы против, нет, просто им, в сущности, было все равно, какой станет Россия. Скотина и перешедшая в их пользование земля – вот что по-настоящему волновало мужицкую Россию.