Бесконечная империя. Россия в поисках себя

С одной стороны, сложно себе представить что-то более противоречащее большевистским взглядам на экономику и экономическое развитие, чем коренизация. Теоретики большевизма всегда были убеждены, что «коммунизм требует и предполагает наибольшую централизацию во всей стране»[672]. Вожди партии выступали искренними сторонниками вертикали власти, строго упорядоченной и рационально организованной, контролирующей все отрасли и сферы экономики, регулирующей все и вся. Неслучайно В. Ленин был большим поклонником государственно-монополистической системы и считал, что между такой системой и собственно социализмом есть только одно различие — рычаги государственного управления должны контролироваться революционной коммунистической партией[673]. В этом аспекте политика коренизации стала подрываться уже в 1920-е гг., когда, казалось бы, она переживала период своего расцвета. Централизация экономики началась уже в 1923 г., когда в управление союзными наркоматами были переданы 75 трестов из 130, а также вся военная, металлургическая, топливная и электротехническая промышленность и тяжелое машиностроение; дополнением стали 70 % бумажной промышленности и важные ключевые производства в других отраслях[674]. Этот процесс продолжался и позже, а стартовавшая в конце 1920-х гг. индустриализация, требовавшая сосредоточения всех сил на отдельных масштабных проектах, размещение которых никак не могло коррелировать с интересами местных сообществ, была принципиально несовместима с практиками коренизации.

С другой стороны, сама структура государственного управления противоречила идеальному образу коренизации. Изначально создававшаяся как сплоченная, требующая от каждого своего члена безусловного подчинения организация Коммунистическая партия лишь усиливала элементы централизации по мере своего закрепления у власти. В 1921 г. на X съезде ВКП(б) была принята резолюция «О единстве партии», запрещавшая под страхом исключения из нее создавать группы или фракции, несогласные с решениями высших органов партии. Функции контроля и наказания фракционеров съезд возлагал на Центральный комитет[675]. После образования СССР сохранилось положение, в котором республиканские коммунистические партии и тем более партийные организации автономных областей и округов являлись составными элементами всесоюзной партии, и решения партийного центра, находящегося в Москве, были для них обязательны. Даже несмотря на политику коренизации, в управлении страной проступала централизованная структура с безусловно имперскими чертами[676], полное проявление которых, несомненно, было лишь делом времени.

Обусловленная изначальными методами советской «реконкисты», обеспечившей ей невероятный успех в 1920-е гг., политика предоставления каждому народу или народности своей территории с правом выбора политической организации и чуть ли не требованием преимущественного развития своих традиционных языков и культур была важнейшим средством, которое позволило народам Советского Союза принять новый общественный строй практически без изменения границ государства, унаследованного большевиками от Российской империи. Она вполне соответствовала духу той «мирной передышки» 1921–1928 гг., когда развитие советской экономики происходило в классической парадигме восстановительного роста и не требовало радикальных социально-политических реформ, которые не могли не быть инициированы большевиками с их коммунистической идеологией. Переход к политике индустриализации, а затем тотальной коллективизации, которые должны были охватить и национальные районы, предполагал радикальное снижение самостоятельности окраинных территорий и, по сути, диктаторские полномочия центральной власти, возвращавшейся к имперским практикам управления. Конечно, можно сказать, что основная цель политики коренизации, состоявшая в снятии угрозы межнациональных и этнических конфликтов, также не была в полной мере реализована, но этот аспект, на наш взгляд, имеет вторичный характер. К началу 1930-х гг. стало ясно, что антиимперский проект в Советском Союзе не состоялся.

Возрождение духа имперскости

Первые признаки «великого поворота» проявились в поистине революционных решениях центральной власти, касавшихся вопросов миграции русского (и отчасти украинского) населения в национальные республики Средней Азии (в меньшей мере — Кавказа). Попытки руководства союзных и автономных республик и областей сдерживать приток пришлого населения в свои «юрисдикции» были подавлены. В ходе строительства новых заводов и фабрик выросла численность русского населения, проживавшего в республиках за пределами РСФСР. Согласно статистическим данным, удельный вес русского населения в союзных республиках с 1926 по 1939 г. увеличился почти в два раза, причем особенно серьезно (более чем вдвое) в Казахстане, Узбекистане, Таджикистане, Туркмении и Киргизии, где в результате доля русских превысила 23 % общей численности всего населения этих регионов[677].