Безбилетный пассажир

– Как в тюрьму посылка, – сказала мама.

На следующий день выхожу из подъезда, встречаю Женю Авдюхова, электрика из нашего жэка (мы с ним в одном подъезде жили).

– О! Ты на воле? – удивился Женя. – А Горнфинкель свистит, что тебя посадили. Что вы с каким-то евреем Ленина в книжке обосрали и в загранице напечатали…

– Секундочку, – до меня стало доходить, – с каким евреем я книжку писал? С Синявским?

Тогда же, когда запретили «Тридцать три», посадили Синявского и Даниэля за «антисоветскую книгу». А поскольку фамилии похожи (Даниэль – Данелия) и фильм мой закрыли, пошел слух, что посадили меня.

Так что та посылка, очевидно, была предназначена Даниэлю.

Когда я вернулся с работы, сказал маме, чтобы больше она посылки не принимала. Но больше никто и не приносил. Только две открытки пришли. Анонимные. Там писали, что родители могут гордиться таким сыном. И что «Россия воспрянет ото сна…»

Между прочим. Это был не единственный раз, когда меня перепутали с Юлием Донатовичем Даниэлем. Когда мы запускались со сценарием «Джентльмены удачи», нам назначили консультанта из Управления лагерей, полковника Голобородько. Мы с ним созвонились, он заказал пропуска, и мы – Виктория Токарева, Александр Серый и я – поехали знакомиться. Полчаса ждали на проходной. Звонили полковнику: «Подождите, сейчас, сейчас – тут небольшая заминка». А когда мы сидели у него в кабинете, все время кто-то заходил: то за сигаретой, то подписать бумаги, то еще что-то… И каждый входивший украдкой посматривал на меня.

– Вы знаете, что они ходят? – спросил Голобородько. – Слух прошел, что ко мне пришел тот Даниэль права качать. С адвокатами. Вот и бегают посмотреть.

А потом я встретил в Доме кино одного знакомого кинокритика.

– Ну, как дела? – спросил он. – Открыли картину?

– Какое там! Не только закрыли, но даже пошел слух, что меня посадили.

– Тебя-то за что? – удивился критик. – Если уж сажать, то Элема Климова. Он в своем «Добро пожаловать» действительно серьезные проблемы поднял…

Я и сам думал, что сажать меня не надо. Но все равно почему-то стало обидно, что сажать надо Элема, а не меня.

А после перестройки я узнал от бывшего работника КГБ, что посадить собирались не Климова, а меня: очень возмутило тогдашнего председателя КГБ, что я отказался вырезать «Чайку». Но, поразмыслив, там решили: не надо западной прессе давать лишний повод вопить о репрессиях над художниками в СССР, не та я фигура, чтобы делать из меня «узника совести». Мелковат. И в этом я с КГБ абсолютно согласен. Не та я фигура, не та!

Между прочим. В двадцатых годах в Грузии за национализм посадили почти всех ведущих писателей и поэтов. А молодого прозаика К. Г. не посадили. Ему стало обидно, он надел черкеску, папаху, сел на лошадь и стал гарцевать перед окнами здания ЧК.

Из окна выглянул усталый от ночных допросов председатель ЧК:

– Иди домой, Котэ! – крикнул он. – Тебя никто за писателя не считает!

Не угадать

Когда после перестройки на экраны выпустили «запрещенные» фильмы, зрители ринулись в кинотеатры смотреть крамолу, а после просмотра выходили, пожимая плечами: ни антисоветчины, ни порнографии. За что закрывали?

А не надо искать логики в их действиях. Вот на моем примере: когда я показывал фильм «Афоня» в Америке, то на пресс-конференции после просмотра меня спросили, собираюсь ли я возвращаться в СССР. Я сказал, что да. «Не стоит – вас там непременно посадят. Вы сняли антисоветский фильм». Возвращался я с опаской. А дома узнал, что «Афоне» дали высшую категорию (максимальная денежная выплата постановочных). Потом была ретроспектива моих фильмов на фестивале в Сан-Ремо. После просмотра «Афони» на сцену вылез какой-то тип, сказал, что в первый раз видит живого диссидента и стал жать мне руку. А зал дружно аплодировал. Вернулся из Сан-Ремо – «Афоню» выдвинули на Государственную премию…