Безгрешное сладострастие речи

Когда читаешь куски из потерянной последней повести Бромлей, хочется кусать локти, что у русского читателя отобрали такого замечательного автора. Вот еще одна цитата, выписанная лукавым рецензентом из повести Бромлей с заключением: «Да, талантливая, очень талантливая, но далекая от нас повесть»:

«Навсегда, пожалуй, запомнится жестокая фраза о днях, наступивших после войны и блокады: „В ателье головных уборов на прилавке гора мужских фетровых шляп. Это шляпы убитых и умерших мужей. Вдовы отдают их в переделку и носят их на голове в виде скошенной корабельной кормы. Жены живых смотрят искоса на эту гору отличного материала“»[218].

Мы смотрим на творчество Надежды Бромлей из нашего времени и сквозь заслоны стародавних общих мнений видим расплывчатое пятно. Но, стоит изменить ракурс, навести на резкость, и открывается множество чудесных вещей. Перед нами темпераментная, изобретательная, щедрая писательница, брутально-остроумная, с великолепным языком, чья система ценностей ближе нам, сегодняшним, чем большинству ее литературных современников. Ты видишь, насколько предвзяты затхлые общие мнения о ней и как они зависят от обстоятельств.

Да, ее постигла литературная неудача. Бромлей отставала на шаг в своей готовности пожертвовать тем, во что верила – в принципы милосердия и свободы. Реальность, в которой она жила, менялась катастрофически, и последняя книга Надежды Николаевны запоздала на целую эпоху. Время превратило Бромлей в театрального ремесленника, зато насильственное отлучение от театра вернуло ее к писательству. Но и тут она не поспела ко времени – выступила слишком рано.

И все равно хочется думать, что потерянные повести Надежды Николаевны Бромлей найдутся, библиотечные раритеты окажутся в интернете и их прочитают, наследники писательницы принесут в архивы ее переписку, мемуары издадут с комментариями, аспиранты напишут диссертации, словечки веселых аббатов и умных кентавров станут присловьями – и все восхитятся ее театральным романом. Так должно быть, и, конечно, так будет.

IIРазночтение: статьи о русской литературе и театре XX века

Независимая периодика 1917–1918 годов как источник по истории русской культуры

Читая спрятанные, остававшиеся недоступными на протяжение семидесяти или восьмидесяти лет свободные русские газеты, мы видим, что они хранят неожиданные, иногда неучтенные подробности истории русской культуры. Периодика конца 1917 – начала 1918 года и сейчас не везде и не всегда доступна и далеко не полностью введена в научный обиход. Естественно, что история русской культуры без учета ее неполна или однобока. Например, не полностью еще изучены гражданские выступления писателей. Правда, за последние двадцать лет были переизданы целые циклы газетных эссе русских писателей революционного времени: наиболее полно представлен Горький («Несвоевременные мысли»), затем Эренбург («На тонущем корабле»)[219], отчасти Замятин[220] (но без язвительных статеек и убойных солдатских сказочек 1917 года), Тэффи (но без части одесских и стамбульских статей)[221]. Я сама опубликовала четырнадцать статей Алексея Толстого из московской независимой, харьковской и одесской прессы 1917–1919 годов[222]. Александр Амфитеатров[223], Иван Бунин, Александр Куприн создали блестящие публицистические циклы уже в эмиграции – частью на основе своих статей, вышедших в полусвободной (до лета 1918) русской прессе или на территории, занятой белыми; но вот статьи Николая Бердяева из эсеровских «Власти народа» и «Понедельника власти народа» остаются неизвестными: знаменитую статью «Духи русской революции» все знают, но в 1917–1918 годах Бердяев публиковался чуть ли не ежедневно. То же самое можно сказать о цикле гражданских статей в «Русском слове» за 1917 год Homo Novus’а, то есть А. Р. Кугеля, знаменитого издателя журнала «Театр и искусство»: эти его статьи, бичующие разрушителей общества, остаются непереизданными. Остались неизвестными статьи М. Осоргина в киевской «Русской мысли», которые он посылал туда из Москвы в 1918-м. Чрезвычайно любопытен цикл гражданских статей весны 1918 года в петроградской газете «Вечерние огни» автора, писавшего под псевдонимами Нил и Н. Нил (то есть новый Нил) – по нашему предположению, это был Антон Карташев, возможно, проецировавший на себя образ Нила Сорского.

Так что у нас во многом пока нет возможности судить о том, каковы были чувства и мысли русских писателей по горячим следам событий. Остается утешаться тем, что все это будет переиздано и «отлито в мраморе и бронзе» – можно быть уверенным на 100 процентов, что будет, и скоро. Я привожу здесь несколько наблюдений, позволяющих оценить этот сегмент русской прессы как важный источник точных сиюминутных наблюдений над революционной действительностью, неизвестных эпизодов литературной биографии русских писателей, ключей к расшифровке темных мест пореволюционной литературы.