Безгрешное сладострастие речи

Неточности и заведомые искажения. Как мы видели, шагаловские свидетельства часто слишком расплывчаты. В «Моей жизни» вся история с Вахтанговым рассказана не слишком объективно и не слишком точно; в идишских версиях кое-что исправлено и уточнено. Вот, например, рассказ о том, что Шагал был избран на роль декоратора «Диббука» самим Ан-ским, автором пьесы. После неудачного разговора с Вахтанговым Шагал

«…с горечью вспоминал первую (курсив мой. – Е. Т.) встречу с Анским, автором „Диббука“, в доме у знакомых. Он бросился меня обнимать и восторженно воскликнул: „У меня есть пьеса – «Диббук». Оформить ее можете только вы. Я писал и думал о вас“. Присутствовавший там же писатель Баал-Машковец[299] одобрительно кивал, тряся очками»[300].

Создается впечатление, что «это было началом прекрасной дружбы» и что Ан-ский все еще незримо присутствует где-то на заднем плане, тогда как Баал-Машковец (сдружившийся с Шагалом в военном Петрограде в 1915 году) готов это подтвердить.

В идишской версии Шагал «изменил свои показания»:

«Back home <…> I remembered my last meeting with An-sky, at a soiree in 1915 <…> He shook his gray head, kissed me, and said: „I have a play, The Dybbuk, and you are the only one who can carry it out. I thought about you“[301]. (Дома <…> я вспоминал свою последнюю встречу с Ан-ским, в гостях у кого-то в 1915 году <…> Он тряс своей седой головой, расцеловал меня и сказал: „У меня есть пьеса, «Диббук», и только вы можете ее оформить. Я думал о вас“»).

Здесь Шагал дает понять, что это была последняя из нескольких встреч. Ясно, однако, что речь идет об одной-единственной встрече, первой и последней.

Ан-ский, который был одним из основателей партии эсеров и делегатом от нее в Учредительное собрание, бежал из России во время большевистских репрессий против эсеров после подавления эсеровского восстания в июле 1918 года и умер в Варшаве в 1920 году. Баал-Машковец уехал в родной Ковно.

Так как же поссорились Марк Захарович и Евгений Багратионович? Теперь попытаемся ответить на исходный вопрос: почему Шагал не договорился с Вахтанговым?

«– Марк Захарович, как, по-вашему, надо ставить „Диббук“? – это Земах[302], директор „Габимы“, прерывает мои мысли.

– Спросите сначала у Вахтангова, – отвечаю я.

Молчание.

И Вахтангов медленно изрекает, что любые извращения для него неприемлемы, верна только система Станиславского.

Не часто меня захлестывало такое бешенство.

Зачем, в таком случае, было меня утруждать?

Однако, сдержавшись, я замечаю только, что, по-моему, эта система не годится для возрождения еврейского театра.

И прибавляю, обращаясь к Земаху:

– Все равно, вы поставите спектакль так, как вижу я, даже без моего участия! Иначе просто невозможно!

Облегчив таким образом душу, я встал и вышел»[303].

В идишском тексте 1928 года этот эпизод упрощен. Не Цемах задает вопрос Шагалу, который переадресовывает его Вахтангову, а сам Шагал прямо спрашивает Вахтангова – на что в ответ слышит отповедь и приходит в ярость от «вахтанговского консерватизма». Чтобы понять, что означали нападки на Станиславского в 1920–1921 годах, надо помнить, что Художественный театр в это время стал излюбленной мишенью левой советской критики. Книги, опровергающие Станиславского, печатались еще до выхода его собственных сочинений. Культовый театр либеральной интеллигенции теперь оплевывался как буржуазный и реакционный: веской причиной было то, что часть труппы покинула страну в 1919-м и до 1922-го оставалась за границей на гастролях, причем вернулись в Россию не все. (По их возвращении на зарубежные гастроли выехала вторая часть труппы во главе с самим Станиславским.) Такое обвинение было вообще самым простым и эффективным методом решения любых проблем. Вот то, что стоит здесь за позицией автора, за его выпадами.

Другой вопрос, что понимал под словами «система Станиславского» в этом разговоре Вахтангов? Чтобы разобраться в контексте, напомним, что разговор был официальным и что за столом сидел Нахум Цемах – директор «Габимы». Цемах боготворил Станиславского, именно он и упросил его быть патроном своей студии: в этой ситуации Вахтангов не мог сказать в ответ Шагалу ничего другого.

Значит ли это, что Вахтангов начал внедрять в «Габиме» систему Станиславского? Вахтангов изначально должен был прививать молодым непрофессиональным актерам «Габимы» основы театрального мастерства, как он это постоянно делал и ранее в Первой студии. В противном случае существовала опасность, что те продолжат воспроизводить клише провинциальной мелодрамы. Но Вахтангов заболел и не учил их полтора года, а вернулся только накануне; в его отсутствие с ними занимался В. Мчеделов[304]. Вахтангову нужно было бы их доучивать, но на это не было времени, и он избрал другой путь.