Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Нет, я не забыл, что любое «знание» о молитве, отсеченное от живого опыта ее, небезопасно и нечестиво. Цель этого размышления в том, чтобы уловить отблески опыта, не доступного нам, и задуматься над ним. Для аналогии здесь может пригодиться даже самая отвлеченная философия. Так, в феноменологии существует понятие интенциональности: энергия мысли как бы отделяется от предметного ее содержания до того, как оно станет «непосредственными данными сознания» (Бергсон). Прежде чем объект схватывается мыслью, он уже улавливается интенцией мысли, ибо сам акт сознания, направленный на объект, совершается прежде, чем мысль достигает его. Однако то, что годится в качестве достойной гипотезы по отношению к чисто мозговой деятельности, может найти еще лучшее применение в области сердечной. Я верю — и опыт людей, бесконечно превосходящих меня, подтверждает это, — что еще до того, как призывается имя Божие, оно уже пред-существует в интенции нашего существования, изначально намагниченного этим неизреченным именем. Еще до того, как мы делаем самые первые шаги в молитве, молитвенная энергия просыпается за горизонтом нашего существования. Еще не явились слова, чтобы исполнить это намерение, как Господь одаряет нас голосом и смыслом к их произнесению. Всякая молитва отзывается как эхо тайного зова, даже если этот зов заглушается всей нашей жизнью.

Еще нет слова на языке моем, —

Ты, Господи, уже знаешь его совершенно

(Пс. 138, 4).

Вспомним вновь столько раз повторяемое исповедание Августина: «Ты создал нас для Себя, и неспокойно сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Неродившаяся, несложившаяся молитва взывает к нам и беспокоит нас. Ее энергия, запертая в нас, ищет для себя выхода. У нас всегда остается выбор: либо повиноваться той вложенной в нас, таящейся где-то пра-молитве, которая хочет исполниться в нас, или же отвергнуть ее, отодвинуть подальше, засыпать песком. Всякая молитва есть акт творчества, но вместе с тем и послушания («дерзновения и покорности», как сказал бы Шестов), проистекающий как из человеческого усилия, так и сознательного подчинения интенции молитвы, данной нам вместе с дыханием. Подобно эросу, о рождении которого рассказывается на «Пире» Платона, молитва остается дочерью бедности и богатства. В ней подает голос наша эротическая природа, т. е. желание единства с Другим, более сущностным, чем мы сами, более близким нам, чем мы сами. И жар Его присутствия обнимает нас.

Некоторые святые Отцы, и среди них Иоанн Лествичник, суровейший из учителей пустыни, не смущались говорить прямо об этом эросе: «Вожделение это не дает ему покоя даже и во сне, но и тогда сердце его беседует с возлюбленным. Так бывает обыкновенно и в телесной любви, так и в духовной. Некто, уязвлен будучи такою любовию, сказал о самом себе то (чему я удивляюсь): аз сплю, по нужде естества, а сердце мое бдит (Песн. 5, 2) по великой любви моей»[27].

А вот еще прекрасней:

«Мать не так бывает привязана к младенцу, которого кормит грудью, как сын любви всегда прилепляется к Господу»[28].

Молитва, как учат нас наши наставники, имеет три основных ступени: молитва трудовая, совершаемая усилиями ума и воли, горячая молитва сердца и духовная молитва, даруемая Духом Святым, ходатайствующим в нас воздыханиями неизреченными (Рим. 8, 26). Начиная с древности, учителя молитвы настаивали на важности молитвы традиционной, т. е. сложившейся в Церкви и благословленной ею, произнесенной множество раз сердцем и устами бесчисленных святых. Чтобы приблизиться к горячей молитве, сердце нужно разогревать умом. И исторгну каменное сердце от плоти их и дам им сердце плотяно, — сказано у пророка (Иез. 11, 19). Опыт великих молитвенников говорит нам о том, что наши страсти, попечения, желания, сама наша естественная религиозность суть не что иное, как окаменевшие опоясания, скрывающие образ Божий, сокрытый в сердце.