Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Молитва, называемая «трудовой», совершается с усилием, которому откликается другое. Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною, говорит Господь (Откр. 3, 20). Молящийся и Принимающий молитву хотят, чтобы их услышали по ту сторону двери, которая разделяет их. И тот, и Другой ищут встречи, и этот поиск, как рытье подземного перехода, состоит из труда. Когда трудовое время подходит к концу — а срока его никто не знает — человеческий слух начинает различать голос, раздающийся как слабое постукивание с другой стороны. Камень сердца начинает крошиться, и вот удары, вначале далекие и неясные, исходящие как бы ниоткуда, становятся все настойчивее, все более личными, и мы начинаем откликаться им. Тот, Кто стоит у двери, готов войти. Иногда кажется, что Он совсем рядом, хотя дверь еще остается запертой на замок.

Однажды, хотя движения благодати никак не укладываются в наши дни и часы, молитва становится почти непроизвольной, как дыхание, которое не замечают. Чередование и ритм ударов с другой стороны совпадает с ритмом биения сердца. Не я свидетельствую об этом, но те мастеровые молитвы, которые проделали весь путь ее: после стольких усилий сердце начинает следовать биению молитвенных слов или скорее молитва вибрирует в ритме движений сердца. Дверь открывается, каменная стена разрушается сама собой. Тот, кто стучал по ней, проделывает ход, чтобы войти самому, и тогда тихий, сильный, ликующий свет заливает нас. Один из этих молитвенников, преп. Серафим, оставил поразительные слова о ней: «…Когда, при всемогущей силе веры и молитвы, соизволит Господь Бог Дух Святый посетить нас и приидет к нам в полноте неизреченной Своей благости, то надобно и от молитвы упраздниться. Молвит душа и в молве находится, когда молитву творит; а при нашествии Духа Святаго надлежит быть в полном безмолвии…»[29]

Но кто из святых когда-либо признавался, что стал жилищем для Духа? Те, кто мог бы рассказать о том, предпочитали молчать. По целомудрию сердца, из-за страха вспугнуть этого спустившегося к ним духа молитвы каким-то мирским шумом или, не дай Бог, похвальбой. Вот почему один из древних молитвенников мог сказать на смертном одре: «Поверьте, братия, я еще не начинал покаяния своего».

Не бывает мастеров молитвы, есть лишь мастеровые, ремесленники, рабы неключимые (Лк. 17, 10), которые также устают, изнемогают, унывают, как и все мы. Но иногда в момент усталости или даже отчаяния стена падает, дверь открывается, и Дух входит в нас — пусть лишь не больше, чем на мгновение, — для того, чтобы научить нас безмолвию радости, молчанию полноты.

О воде живой

«У Бога премудрого, бесконечно всемогущего — множество тайн; я сам для себя тайна, как дело рук Его»[30], — записывает св. Иоанн Кронштадтский в своем дневнике. Но Слово, создавшее мир, дает нам заглянуть и в творение, тайна в человеке то и дело приоткрывает себя. Ее можно позвать, можно заключить в образ одно из бесчисленных ее отражений в опыте веры, в молитве, совести, покаянии, памяти, искусстве. Когда она начинает говорить в нас, человек оказывается лицом к лицу с собой. Иногда жизнь должна встряхнуть его так, чтобы тайна, где-то в нем дремлющая, сама внезапно сверкнула, как бы пробудившись от боли или ликования. И, как говорится у Гоголя, вдруг станет светло во все концы света. Человек просыпается, когда Бог открывает Себя. Верующий в Сына Божия, по слову апостола, имеет свидетельство в себе самом (1 Ин. 5, 10). До сих пор мы старались выбирать пути, которые бы не слишком мешали этому свидетельству. Словеса, которые замыкают его на самом себе, сводят к «мистическим» или каким-то иным переживаниям автора, истлевают прежде, чем их записывают. Самовозгораются от ненужности. Сгорают от стыда. Вся эта цепочка размышлений — одна из стольких безнадежных, неизбежных, может быть, и недолжных попыток рассказать о том, о чем не говорят.