Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений

Острота ситуации усугублялась еще и тем, что прелюбодеяние считалось уголовным преступлением, могло рассматриваться судом по жалобе одного из супругов и влекло за собой наказание в виде тюремного заключения на 3–8 месяцев для виновного супруга и для его соучастника (соучастницы) на 2–4 месяца, если он (она) не состоял(а) в браке, и на 4–8 месяцев, если в браке состоял(а). Правда, одновременное возбуждение такого дела и дела о разводе не допускалось, ибо закон рассматривал развод как наказание, а два наказания за один проступок не налагаются.

Если к этому еще добавить, что бракоразводные процессы тянулись долго, иногда годами, что с участников взыскивались судебные издержки, что вместе со взятками консисторским чиновникам и платой наемным «свидетелям» это составляло немалую сумму и что, наконец, супруг, признанный виновным в расторжении брака, навсегда лишался возможности вступить в новый законный брак, – то станет понятно, насколько тяжкой была эта процедура, доступная фактически только лицам из обеспеченных слоев общества, и насколько редкими – случаи разводов.

Тем не менее семейные связи становились в пореформенной России все менее устойчивыми. Если развод был для большинства супругов невозможен, то разъезд и раздельное жительство практиковались широко. Беллетрист пишет об этом: «Они разъехались… По нынешним вольным правам это делается легко и просто. Семейный очаг повседневно разрушается: то из-за непришитой пуговки, то из-за сваренного вкрутую яйца, когда супруг любит яйца всмятку, то из-за модной шляпки, которую „варвар“-муж не хочет или не может купить своей несчастной прекрасной половине… Все эти „разрывы“, „разъезды“ и им подобные эпилоги семейных драм мотивируются обыкновенно на языке „соломенных“ вдовцов и вдов многозначительным и всеизвиняющим предлогом: „не сошлись характером“ – и баста!»

Наконец, отметим еще одно обстоятельство, осложняющее в особенности положение и личную жизнь женщин. Искусственное прерывание беременности (вытравливание плода, аборт) было законом запрещено и рассматривалось как уголовное преступление, равно как и содействие оному и недонесение об оном. Таким образом, если женщина полюбила и вступила в связь с человеком, не являющимся ее законным супругом, то вся тяжесть последствий ложилась на нее, либо заставляя притворяться и лицемерить, либо загоняя ее в некий круг зла, подталкивая к преступлению.

Немудрено, что несчастливые супруги порой вынуждены были решать свои семейные проблемы в обход закона, а иногда и прямо преступным путем. Среди тяжких преступлений в Петербурге второй половины XIX века преступления, в том числе и убийства, совершенные на семейно-бытовой почве, прочно занимали одно из ведущих мест в статистике правонарушений.

Немудрено также, что полицейская хроника Петербурга изобилует сообщениями об обнаружении трупов младенцев, умерщвленных матерями. Самым распространенным способом отделаться от «плода преступной любви» было утопление его в сортире. Увы, приходится признать весьма нелестный для репутации Петербурга факт: его обитательницы шли на этот отвратительный и грязный поступок с поразительной легкостью. Ни страх Божий, ни страх уголовного наказания не останавливал их. Те же, кто не решался на душегубство, очень часто отказывались от ребенка, сдавая его в Воспитательный дом. Это заведение располагалось в здании нынешнего РГПУ им. Герцена, в его корпусах, прилегающих к Гороховой. Здесь же находилось и Родовспомогательное заведение. Беззаконные роженицы могли здесь произвести на свет дитя и затем оставить его при Воспитательном доме. Это делалось бесплатно. В обмен – одно условие: мать полностью и навеки утрачивала родительские права на оставленного ребенка и никогда не должна была интересоваться его судьбой. И опять – посетуем: по данным статистики, около 10 % рожденных в Петербурге детей поступали в Воспитательный дом или вкушали горькую судьбу подкидышей в частных домах.

Общее состояние преступности в пореформенные десятилетия