Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Курцвейл обращается к этой проблеме на одной из страниц «Эры духовных машин». Он предполагает, что новая цифровая личность не просто сможет вести себя как оригинал; она будет той же самой личностью – с теми же воспоминаниями и тем же самоощущением, что и у ее биологического близнеца. Естественно, ситуация становится запутанной, если оригинал по-прежнему жив. Два человека не могут иметь одно и то же самосознание. Курцвейл настаивает, что если паттернисты правы и сознание – это просто форма организации информации, то вторая личность будет иметь тот же самый субъективный опыт; то есть разум человека, прошедшего операцию оцифровки, будет находиться в двух местах одновременно. Разумеется, доказать это невозможно, поскольку мы вновь упираемся в фундаментальную проблему сознания: у нас нет способа доказать его наличие с точки зрения стороннего наблюдателя. В итоге Курцвейл приходит к выводу, что субъективная реальность новой личности будет зависеть только от того, насколько убедительным будет ее поведение. Новая личность, пишет он, станет утверждать, что у нее есть сознание: «А поскольку она окажется гораздо способнее прежней, нейронной, версии себя, то будет убедительна и эффективна. Мы поверим ей. Она рассердится, если мы этого не сделаем».

Трансгуманисты – не единственные, кто задавался подобными вопросами. Чем глубже я погружалась в мир трансгуманистической мысли, тем сильнее чувствовала что-то вроде дежавю. Изначально эта философия привлекла меня тем, что обещала нечто, чего мне очень не хватало: будущее. Но чем больше я узнавала об этих идеях, тем сильнее мне казалось, что вместо движения вперед я возвращаюсь назад, к давно знакомым вопросам, которые волновали меня в библейском колледже: как душа относится к телу? Воскреснут ли после Второго пришествия тела или только души? Сохраним ли мы воспоминания и свое «я» в вечной жизни?

* * *

«Всегда находятся люди, которые ухватятся за слово и вопрошают: как же это будет, что мертвые восстанут из могил? И в каком теле они явятся?» Так пишет Афраат, христианский богослов IV века. В этот период, между II и IV веками, и правда бурлили споры о воскресении – причем поводом для многих из них становились тонкие словесные нюансы. Не было вопроса, который показался бы отцам Церкви слишком мелочным: будем ли мы все в раю одного пола? Воскреснут ли эмбрионы, погибшие из-за абортов и выкидышей? Воскреснут ли сиамские близнецы в одном теле или в отдельных телах? Будут ли наши тела по воскресении нуждаться в пище и сне? Если даже разложившиеся и расчлененные тела при воскресении вновь соединятся, значит ли это, что мы воссоединимся с обрезками волос и ногтей, которые подстригали при жизни?

В отличие от своих соседей-эллинов, которые считали, что посмертная жизнь будет бестелесной – только душа пребудет в вечности, – большинство ранних христиан считали тело и душу неразделимыми. Когда Господь воскресит мертвых, умершие взойдут на небеса в своих человеческих телах, пусть и преображенных. В трактате о воскресении Тертуллиан из Карфагена пишет: «Если Бог не воскрешает людей невредимыми, значит, Он не воскрешает мертвых… Значит, плоть воскреснет, и воскреснет всякая, и та же самая». Как отмечает Кэролайн Уокер Байнем в своей книге «Воскресение тела в западном христианстве: 200–1336» (1995), такое представление о личности осложняло вопрос о воскресении. Апостол Павел писал, что мертвые воскреснут в «духовном теле», что само по себе кажется противоречием: тела – это материальные объекты, как они могут одновременно быть чем-то духовным? К этому добавлялась проблема идентичности: останусь ли я собой и после смерти? Аристотель, который верил, что идентичность заключается в уникальном устройстве тела, а не в его материальной основе, тем не менее настаивал, что умершего человека нельзя пересоздать заново или переселить в другое тело. Если труп разложился, что бы мы там ни воссоздавали – это будет уже совершенно новое существо.

Богословы проявляли чудеса изобретательности, пытаясь разобраться с этой проблемой, и описывали предполагаемую целостность идентичности в посмертии при помощи самых разнообразных метафор. Одни утверждали, что воскресшее тело встанет из земли, как колос всходит из зерна; форма и состав изменились, и все же некое изначальное единство сохранилось. Другие предлагали технологические метафоры, описывая статуи, которые были расплавлены и затем отлиты заново: новая статуя выглядела иначе, но составляющая ее материя осталась прежней. В ранние годы христианства богословов занимал, помимо прочего, «аргумент пищевой цепочки», как называет его Бэйнем: воскреснет ли тело, если оно было съедено и переварено животным? В периоды гонений это был особенно актуальный вопрос: соединилась ли плоть мученика с плотью животного? И если да, то как потом отделить одно от другого?