Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Вопросы, занимавшие этих богословов, в сущности, не отличаются от проблем, стоящих перед озадаченными энтузиастами оцифровки мозга: насколько отдельные составляющие те́ла – будь то органы или нейроны – важны для целостной идентичности? Сохранится ли она, если эти «детали» заменят? Некоторые христиане, возражая Аристотелю, утверждали, что форма может пережить смерть. Если органы расположить в том же порядке, что и в первоначальном теле, утверждает Тертуллиан, не так уж важно, восстановлены они из прежних или полностью созданы заново. Христиане восстанут из мертвых «целыми», но преображенными, как корабль, у которого все до единой доски заменили на новые. «Телесные повреждения суть нечто привходящее (accidens), а их целостность (integritas) – природное свойство».

Вероятно, самое оригинальное решение этой дилеммы было предложено в III веке Оригеном Александрийским, который попытался объединить христианскую идею о телесном воскресении с неоплатоническими верованиями в посмертную жизнь души. Он указал, что изменчивость – неотъемлемое свойство тела: «Всякое тело… никогда не остается одинаковым в материальном отношении, поэтому тело не дурно названо рекою: так, при тщательном рассмотрении, может быть, даже в продолжение двух дней первоначальное вещество не остается тем же в нашем теле»[25].

Очевидно, пишет Ориген, эта текучая материя не может быть воскрешена, ведь она изменяется день ото дня. Какую «личность» воскресит Бог – восьмилетнего ребенка или восьмидесятилетнего старика? Воскрешенное тело будет нематериальным, но в основе его будет лежать тот же паттерн, что и у смертного организма. По Оригену, идентичность – это динамический процесс, и этот процесс – или эйдос, то есть платоновская форма или образ, – гарантирует сохранность идентичности покойника, ведь этот же самый эйдос лежал в основе его смертного тела. Бэйнем описывает оригеновский эйдос как «паттерн, организующий поток материи», и сравнивает его с современными представлениями о генетическом коде. Но еще больше это напоминает идею Курцвейла о сознании как информационной структуре.

4

Что мы можем сказать о существовании исторических паттернов? Часто можно услышать, что история повторяется: в виде трагедии, в виде фарса или с причудливыми отклонениями от оригинала. Но это представление противоречит тому, как история понимается в Новое время: как история прогресса. Новое время, отмечал Вебер, основывается на коллективной вере, что история – непрерывный процесс, в ходе которого мы постоянно расширяем свои познания и совершенствуем технические методы освоения мира. В отличие от древних евреев и греков, считавших историю цикличной, характерная для Нового времени позиция предполагает, что время куда-то идет, что наши познания об окружающем мире и понимание того, как он устроен, расширяются с каждым поколением, что новые открытия отталкиваются от уже совершенных ранее – знания накапливаются, как богатства. Но почему же тогда перед нами из века в век встают одни и те же вопросы – и даже одни и те же метафоры? Например, как получилось, что метафора компьютера, придуманная специально для того, чтобы вынести за скобки метафизическую идею «души», возвращает нас к древним религиозным идеям о преодолении материи и бестелесном духе?