Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Отцы Церкви тоже считали, что Христос стоял у истоков нового человечества. Иустин Мученик утверждал, что Христос пришел спасти людей, которых «считал достойными обо́жения», а Климент Александрийский считал, что Христос пришел на землю в облике смертного, «чтобы мы могли научиться от Человека, как человеку стать богом».

Восточная православная Церковь давно исповедует учение об обожении, но эта доктрина фигурирует и в работах некоторых западных богословов – в том числе и тех, перед кем мы преклонялись в евангелическом колледже. Богословие К. С. Льюиса было настолько пронизано верой в грядущее обожение, что он утверждал, будто в смертных можно разглядеть предвестия их будущей божественности. «Как поразительно жить среди богов, – пишет он в эссе „Бремя славы“, – зная, что самый скучный, самый жалкий из тех, кого мы видим, воссияет так, что сейчас мы бы этого и не вынесли»[28].

Льюис, как и многие христиане на протяжении веков, верил, что это преображение будет сверхъестественным: что Бог прославит своих последователей в конце времен. Но разве мы, люди, не ошибались снова и снова в толковании проповедей Христа? Его метафоры то и дело воспринимались слишком буквально, его притчам приписывались политические смыслы, подменявшие духовное значение. Может быть, его замысел состоял в том, что мы сами запустим этот процесс, разработав соответствующие технологии. И может быть, только теперь, овладев наконец инструментами, способными воплотить эти пророчества в жизнь, мы можем понять, что́ он имел в виду, говоря о судьбе нашего вида.

Как выразился Стюарт Брэнд, великий богослов информационной эпохи: «Мы подобны богам и могли бы кое-чего добиться в этом плане».

* * *

Навязчивые идеи не умирают, а только возрождаются в новом контексте. Хотя со временем я стала меньше интересоваться трансгуманизмом, этот опыт разбудил во мне интерес к технологиям и искусственному интеллекту в более широком смысле. Эти сферы уже не такие спекулятивные, но все-таки они снова и снова сталкиваются с вопросами, которые я привыкла считать богословскими. Когда я стала узнавать и понимать больше, я смогла посмотреть на трансгуманизм более трезвым взглядом и увидеть, где именно он скатывается в мистическое мышление. Что еще более важно, я поняла: мой интерес к Курцвейлу и другим технопророкам был своего рода переносом. Он позволял мне снова и снова возвращаться к богословским проблемам, мучившим меня в библейском колледже, и в глубине этого интереса лежала вытесненная тоска по религиозным чаяниям, от которых я отказалась.

Но был у этой фиксации один элемент, не дававший мне покоя даже спустя годы: странные параллели между трансгуманизмом и христианскими пророчествами. Когда бы я ни возвращалась к Курцвейлу, Бострому и другим мыслителям-футуристам, меня одолевало то же самое подозрение, что и раньше: сходство между двумя идеологиями не может быть случайным. Во всех книгах и статьях об истории трансгуманизма утверждалось, что это движение восходит к идеям горстки философов Просвещения, большинство из которых были светскими гуманистами и учеными. Бостром настаивал, что термин «трансгуманистический» впервые появился в 1957 году в речи Джулиана Хаксли о том, как человечество может выйти за пределы своей природы и стать чем-то новым. Никто, похоже, и не подозревал о его появлении в «Божественной комедии».

В конце концов я решила побольше разузнать о том, как христиане интерпретировали воскресение в разные периоды истории. Раньше мое понимание этих пророчеств ограничивалось узкими рамками моего фундаменталистского образования. Однако стоило мне немного выйти за границы ортодоксальной доктрины, как стало ясно, что в христианской мысли на протяжении веков существовало представление о том, что воскресение можно осуществить средствами науки и техники. К этой традиции принадлежали такие средневековые алхимики, как Роджер Бэкон: вдохновившись библейскими пророчествами, он задумал создать эликсир жизни, под воздействием которого человеческое тело уподобилось бы одухотворенной плоти, описанной апостолом Павлом. Бэкон надеялся, что это снадобье сделает людей «бессмертными» и «непорочными», наделив их четырьмя достоинствами, которые будут присущи воскресшему телу: claritas (светоносность), agilitas (способность перемещаться со скоростью мысли), subtilitas (способность проходить сквозь физическую материю) и impassibilitas (свобода от страданий).