Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Тейяр верил, что эволюция не просто продолжается: ее скорость растет по экспоненте. Человек научился выращивать хлеб и разводить скот около 10 тысяч лет назад, а за последние двести лет он произвел больше новшеств, чем за все предшествующие тысячелетия. Уникальность нашей эпохи состоит в том, что человек, используя орудия труда и технические средства, получил возможность управлять ходом своей собственной эволюции. Изобретение радио, телевидения и других средств массовой коммуникации привело к созданию сетей, опутывающих всю землю: они позволяют соединить один мыслящий разум с другим быстрее, прочнее и непосредственнее, чем когда-либо прежде. Эта глобальная сеть становится все более и более сложной с появлением электронно-вычислительных машин, которые увеличивают скорость человеческой мысли и ведут к дальнейшей интеграции.

В эссе 1947 года Тейяр излагает свои представления о том, как эта система усложняющихся технологических связей, которую он назвал «ноосферой», в конечном счете приведет к невиданной духовной трансформации. В будущем сеть из человеко-машин уступит место «эфирному» универсальному сознанию, и оно охватит весь земной шар. Когда этот синтез человеческой мысли достигнет своего апогея, произойдет интеллектуальный взрыв – Тейяр называет его «точкой Омега», – который позволит человечеству «прорваться сквозь материальные рамки времени и пространства» и слиться с Божественным. В этот момент человеческое сознание возвысится до «сверхсознания», и мы фактически станем другим видом. Должно быть, Тейяр думал о дантовском «Рае», когда описывал этого нового человека как «некоего трансчеловека, находящегося в самой сердцевине вещей».

Это виде́ние так явно перекликается с пророчествами Курцвейла, что становится не по себе. Однако Тейяр верил, что именно так и произойдет библейское воскресение. Христос направляет эволюцию в сторону всеобщего преображения, чтобы человек наконец смог достичь единения с Богом. Писание говорит нам, утверждал Тейяр, что Христос воплощает себя в человечестве «постепенно, на протяжении веков». У нас нет веских доводов в пользу того, что этот процесс следует понимать только как сверхъестественный, а не вытекающий естественным образом из биологической эволюции и технологического развития человека. «Почему, – спрашивал он, – мы должны относиться к этому свершению так, как будто оно имеет лишь метафорическое значение?»

Неслучайно, что Тейяр близко дружил с Джулианом Хаксли, которому удалось продвинуть его идеи в мейнстрим. Однако, в отличие от Тейяра, Хаксли был светским гуманистом и считал, что эти идеи необязательно должны опираться на религиозные представления. В лекции 1957 года Хаксли, по сути, предложил светское перепрочтение концепции Тейяра: «Нам нужно как-то называть эту новую философию. Быть может, вместо слова „гуманизм“ с его неудачными коннотациями полезным может оказаться слово „трансгуманизм“: человек, продолжая быть человеком, превосходит (или трансцендирует) себя через воплощение новых возможностей своей человеческой природы»[32]. Тейяра до сих пор редко упоминают в книгах по истории трансгуманизма, хотя центральные идеи этого движения были заложены именно в его работах. («Точка Омега», как отмечают многие критики, является очевидной предшественницей «Сингулярности» Курцвейла.) В этом замалчивании нет ничего удивительного. Большинство трансгуманистов – открытые атеисты, и они стараются поддерживать представление о том, что их философия коренится в современном рационализме, а не является тем, что она, собственно, собой представляет, – то есть порождением христианской эсхатологии.

Для меня открытие этой предыстории стало в некотором роде разоблачением трансгуманизма. Сходство трансгуманистической философии с христианскими пророчествами объяснялось общим происхождением. Мыслителей, обращавшихся к этим идеям, наверняка отчасти привлекала перекличка с религиозными нарративами, которые когда-то расцвечивали яркими красками наше прошлое. Впрочем, важнее было то, что я начала понимать, с каким завидным упорством прежние духовные потребности продолжали одолевать даже тех, кто, как утверждалось, полностью отверг заблуждения прошлого, – и насколько отчаянно мы стремимся доказать трансцендентную ценность человека, пусть даже и в рамках материализма.

* * *