Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Мне хочется думать (ичем скорее, тем лучше!)о киберлугах,где люди, звери, компьютерыживут вместев программо-гармонии,как чистая водаи ясное небо[35].

Ричард Бротиган написал эти строки в разгар «Лета любви», из самого сердца контркультуры хиппи – Сан-Франциско, где он читал лекции как приглашенный преподаватель в Калифорнийском технологическом институте. В последующих строфах стихотворения подробно описывается этот зачарованный пейзаж «кибернетических лесов» и компьютеров, похожих на цветы; мир, в котором цифровые технологии воссоединяют нас с «нашими млекопитающими братьями и сестрами», где человек, робот и зверь достигают подлинного онтологического равенства. Это произведение вызывает в памяти особый род утопизма, характерный именно для Западного побережья: достаточно вспомнить движение «Назад к земле»[36] и «Каталог всей Земли»[37] Стюарта Брэнда, где описывается, как мощности современного промышленного комплекса можно было бы использовать для создания более справедливого и экологичного общества. В отличие от трансгуманизма с его фантазиями о богоподобной власти над природой, достижимой при помощи технологий, стихотворение Бротигана явно обращено в прошлое. Он представляет, как технологии возвращают нас в более примитивную эпоху – досовременную, а может быть, и дохристианскую, когда человек жил в гармонии с природой и даже неодушевленные предметы были полны жизни.

Отголоски этой мечты до сих пор можно услышать в обсуждении технологий. Они различимы в утверждениях, что интернет вещей скоро «околдует» повседневные предметы, наделив дверные ручки, кондиционеры, холодильники и автомобили отзывчивостью и интеллектом, – этой точки зрения придерживается, например, Дэвид Роуз из Массачусетского технологического института. Слышны они и в работах таких теоретиков постгуманизма, как Джейн Беннетт: она пишет о том, как цифровые технологии вынуждают пересмотреть наши представления о «мертвой материи» и возрождают более древнюю онтологию, где материя «жива, упруга, непредсказуема и непокорна, и сами эти ее свойства вызывают у нас удивление и восхищение».

«Мне хочется думать» – так начинается каждая строфа в стихотворении Бротигана, и этот рефрен звучит не столько как поэтический прием, сколько как мистическое заклинание, воззвание к неведомым силам. Может быть, такое ви́дение будущего – не более чем очередная попытка выдать желаемое за действительное, но оно соблазнительно хотя бы в силу своего изящества: кажется справедливым, что именно технология, когда-то разрушившая заколдованный мир, вновь откроет нам дорогу к нему. Возможно, те самые силы, которые способствовали нашему изгнанию из Эдема, однажды возродят наш сад, вдохнув в него новую, цифровую, жизнь.

Возможно, утрата обернется путем к спасению.

* * *

На самом деле стихотворение Бротигана крутилось у меня в голове еще до появления роботов. В начале того года меня пригласили принять участие в дискуссии под названием «Письмо о нечеловеческом», которая была посвящена взаимосвязям между людьми, природой и технологиями в эпоху антропоцена[38]. В дискуссии участвовали еще две женщины. Одна из них написала книгу о сознании деревьев, другая разводит пчел и опубликовала мемуары об отношениях между людьми и медоносными пчелами. Меня, как человека в некотором роде сведущего, попросили рассказать об искусственном интеллекте.

Получив приглашение принять участие в этой дискуссии, я с самого начала опасалась, что мероприятие обернется катастрофой: никто из нас не встречался раньше, и мы писали о совершенно разных областях – насекомых, растениях и машинах. Я и представить себе не могла, какие странные пересечения обнаружатся в ходе наших бесед.

Первой выступала дама, писавшая о мыслящих деревьях. Это была невысокая женщина с по-детски крупными чертами лица (впечатление «детскости» немного портила очень темная губная помада). Начала она с рассказа о том, как прожила целый год на опушке леса. Деревья в этом лесу были особенно высокие и древние, рассказывала она, и жизнь среди них перевернула ее представления о сознании и личности. Она никогда раньше не замечала, сколько звуков издают деревья, – а они скрипят, шуршат, посвистывают, – и теперь начала размышлять о том, как деревья общаются друг с другом, а возможно, и с людьми. Глубоко в нашей ДНК, сказала она, хранится память о том времени, когда мы были не отделены от природы, а являлись ее частью, хотя с тех пор мы утратили восприимчивость к не-человеческим формам общения.