Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Исследования искусственного интеллекта, как и исследования интеллекта растений, часто критикуют за антропоморфизм, но за этими упреками стоит непонимание того, как работают метафоры. Популяризаторы идеи о распределенном интеллекте стремятся не спроецировать человеческие качества на неодушевленные объекты, а, скорее, пересмотреть представления о человеческом интеллекте сквозь призму неодушевленных систем. Совсем как Брукс, утверждавший, что мы «слишком уж очеловечиваем людей… которые, в конце концов, являются просто машинами», сторонники изучения растительного интеллекта настаивают, что их цель – отойти от представлений, будто человеческая субъективность чем-то отличается от таковой у других видов. Итальянский эколог Моника Гальяно, прославившаяся своими опытами по изучению «поведения» растений, отмечает: хотя ее регулярно критикуют за антропоморфизацию растений, ее намерения прямо противоположны. «Я заинтересована в фитоморфизации человека, – пишет она. – Мне хочется, чтобы люди стали сильнее походить на растения».

Если воспринимать такие начинания всерьез, нам неизбежно придется расширить значение терминов, которые обычно понимаются более узко. Если «интеллект» подразумевает абстрактное мышление, идея о том, что им обладают растения, звучит нелепо. Но если этот термин означает всего лишь способность решать проблемы или адаптироваться к определенной среде, то нельзя сказать, что растения не способны к интеллектуальной деятельности. Если «сознание» – это способность к осмыслению окружающего мира и своего «я», никто не станет утверждать, что машины обладают такой способностью. Но если сознание – это просто восприятие окружающей среды или, как уже давно принято считать в сфере искусственного интеллекта, способность к поведению, которое выглядит осознанным и преднамеренным, становится сложнее настаивать, что оно свойственно только человеку и другим животным. Хотя такой пересмотр терминов призван сделать наш язык более гибким и инклюзивным, он коренным образом меняет то, как мы понимаем эти качества по отношению к самим себе. Это рискованная онтологическая сделка: предполагается, что если мы хотим пребывать в единстве с миром природы, то должны свести наше понимание человечности к примитивной схеме обмена информацией, которую можно приложить к чему угодно.

* * *

В итоге надежды, которые Брукс возлагал на свои машины, не оправдались. Хотя у Винтика действительно появился ряд спонтанных способностей, вопреки ожиданиям его создателя до более сложных умений дело так и не дошло. Робот по-прежнему не умел выбирать между разными действиями – повернуться, чтобы рассмотреть лицо, или схватить предмет? – и часто выглядел растерянным или сбитым с толку. В какой-то момент Брукс признал, что роботу не хватает «согласованности», – и это неудивительно, если учесть, что его изначально разрабатывали без центрального управления. Даже самые совершенные роботы Массачусетского технологического института так часто давали сбои и не могли справиться с элементарными задачами, что в 2007 году в статье в New York Times утверждалось: они «похожи не столько на самостоятельных разумных существ, сколько на причудливых марионеток, которые часто выходят из строя».

Несмотря на все усилия Брезил, Кисмет так и не научился говорить. В 2001 году Брукс заявил, что робот умеет произносить несколько английских слов, которые выучил в ходе естественного овладения языком. Но в том же году, когда исследовательница технологий Шерри Тёркл привела в лабораторию Массачусетского технологического института группу детей, Кисмету не удалось наладить с ними осмысленное общение. Тёркл вспоминает, что дети представились роботу и начали задавать ему вопросы. Они обнимали и целовали его, показывали ему погремушки и другие штуковины. Робот заглядывал им в глаза и бессвязно лепетал на своем бессмысленном языке, но так и не смог ответить на их вопросы или повторить слова, которым они пытались его научить.

В конце концов Брукс усомнился, что метафора компьютера, на которой он строил свои теории, действительно так уж точна. Он признал, что на протяжении всей истории люди уподобляли разум другим техническим объектам – часам, мельницам, ткацким станкам – и что компьютер вряд ли окажется последним в этом ряду. Но он по-прежнему верил в потенциал технологических метафор. «Едва ли мы уже нашли подходящую метафору, – писал он. – Но мы обязаны однажды ее отыскать».