Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Мы нередко забываем, что история Нового времени – как ее часто рассказывают – начинается не с открытия или изобретения, а с мысленного эксперимента. Однажды вечером, когда Декарт был один дома и писал в кресле у камина (не самое удачное место для мысленных экспериментов), его поразила мысль: невозможно доказать, что он сейчас не спит и не видит сон. С ним ведь уже бывало, что он видел себя «перед камином, одетым в халат», в то время как на самом деле «раздетый лежал в постели»! Вслед за этим осознанием на него обрушилась целая лавина ужасов. Что, если некий злой гений манипулирует его чувствами, внушая ему, что он видит внешний мир, в то время как на самом деле ничего не существует? Сомнения были настолько всепоглощающими, что он усомнился даже в самоочевидных с виду математических заключениях: «Бог-обманщик… возможно, обманывает тебя в отношении таких положений, как „Два плюс три равно пяти“ и „Квадрат имеет не больше четырех сторон“»[40]. Единственный способ исключить заблуждение, решил он, – это систематически подвергать сомнению все, что он когда-либо считал само собой разумеющимся, в поисках подлинно нерушимого фундамента, на котором можно было бы выстроить философию. Этот фундамент нашелся, когда Декарт, погруженный в мысли о том, что его самого, может быть, тоже не существует, столкнулся с парадоксом. Утверждение «я не мыслю» содержало в себе логическое противоречие, поскольку сама эта мысль возникала у мыслящего субъекта.

Декарт вышел на свет из своей «темной ночи души»[41] с убеждением, что единственное, чему он может доверять, – это само сознание. Знаменитое cogito – «я мыслю, следовательно, существую» – утверждало внутренний опыт «от первого лица» как основу реальности. Но этот фундамент с самого начала был шатким. Решение вынести сознание за пределы физического мира, как мы уже видели, привело к тому, что разум казался все менее реальным, особенно по мере того как механистическая философия набирала авторитет в науке. И «трудная проблема сознания», и невозможность построить машины с внутренним миром сложным образом связаны с этим разделением, которое произошло в XVII веке.

Но когда Декарт начал расколдовывать мир, под ударом оказался не только разум, но и внешняя реальность. В конце концов, всеми нашими познаниями о мире мы обязаны этому загадочному инструменту – разуму. Мысль о том, что внешний мир может оказаться всего лишь иллюзией, стала для Декарта прыжком в кроличью нору, и хотя в конце концов он вернулся к вере в физическую реальность, его решение имело богословскую подоплеку: он мог доверять тому, что открывается его умственному взору, потому что Бог благ и не обманет его (на самом деле Августин испытывал такие же сомнения и пришел к такому же выводу примерно двенадцатью веками ранее). Как только Бог исчез из поля зрения, стало гораздо труднее обрести такую уверенность. Шаткая связь между разумом и миром будет не давать покоя философам в последующие века – этой проблемой занимались Лейбниц, Беркли, Кант, Ницше и другие. Но самым убедительным ответом на картезианский кризис стал, пожалуй, сам эмпирический подход. Если наши органы чувств ненадежны, то единственный способ узнать что-либо о мире – это провести эксперимент, измерить, взвесить, исчислить, описать мир на языке математики. Галилей, отец физики, разделил все сущее на две сферы почти тем же образом, что и Декарт: существует мир количественный, поддающийся измерению и прогнозированию, и субъективный мир качеств – к нему относятся цвета, звуки, ощущения, то есть явления, которые не имеют материального существования и не могут быть изучены физическими науками. Мы до сих пор верим, что вещи, которые объективно поддаются количественной оценке, сохраняют «реальное» существование независимо от нашего разума. Как однажды сказал писатель-фантаст Филип К. Дик, реальность – это «то, что продолжает существовать, когда перестаешь в это верить».