Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Для людей, живших в Средние века, космос был по сути своей осмысленным и объяснимым: рациональная система, созданная рациональным Богом, тем же разумом, который сотворил в том числе и разум человеческий. Но в расколдованном мире порядок и организованность всегда вызывают подозрения. Как отмечает Ханна Арендт в книге «Vita activa», начиная с XVII века при столкновении с порядком в природе мы погружаемся в болото картезианских сомнений. «Сразу за торжеством, – пишет она, – следует подозрение, что эти математически предсказанные универсумы окажутся приснившимися мирами, где любое сонное виде́ние, так или иначе продуцируемое человеком, предстает действительностью, пока длится сон»[43].

Как человек, на счету у которого немало мысленных картезианских экспериментов, я с осторожностью отношусь к вопросу о взаимоотношениях между сознанием и реальностью. Квантовая физика легко перетолковывается в духе «вновь заколдованного мира», особенно в научно-популярной литературе. Известный пример такого «квантового шарлатанства» – книга «Дао физики» (1975), где проводятся параллели между квантовой механикой и восточной мистикой. Эти идеи отнюдь не устарели – можно вспомнить случаи, когда авторов эзотерической литературы вроде Дипака Чопры приглашают на теледебаты со специалистами по теоретической физике или когда в научно-фантастическом фильме квантовая запутанность используется как метафора эмпатии. Несмотря на то что эта область в значительной степени пересекается как с исследованиями сознания, так и с теорией информации, я умышленно избегала дискуссий об отношении сознания к реальности, заставляя себя не кликать на заголовки, где утверждалось, что Вселенная – это голограмма или что материя сама по себе одухотворена. Я старалась держаться подальше от вопросов, которые когда-то расшатали мои самые элементарные представления о реальности, а однажды чуть не свели с ума.

* * *

Впрочем, несколько лет назад мне пришлось вновь обратиться к этим вопросам – это произошло, когда я выступала в Швеции на технологической конференции. Меня попросили рассказать о «гипотезе симуляции» Ника Бострома, гласящей, что Вселенная является компьютерной программой, – это была еще одна идея, к которой мне не очень хотелось возвращаться. Я уже писала об этой теории за много лет до конференции. В своей работе я назвала ее современным мифом о сотворении мира, и человек, ответственный за состав конференции, объяснил, что ищет докладчиков, которые могли бы рассмотреть технологические понятия с точки зрения философии и религии.

Я согласилась присутствовать на банкете для участников конференции, но, придя в ресторан, пожалела, что приняла приглашение. Все сидели за двумя длинными столами для пикника, стоявшими во дворе. Столы были заставлены бутылками вина и нарядными тарелками, до краев полными салата. Меня мучил джетлаг. Я не пью, а большинство гостей были уже слегка навеселе после первых коктейлей. Я нашла себе местечко в конце одного из столов и почти сразу поняла, что сижу рядом с основателем и организатором конференции. Это был хорошо одетый мужчина лет семидесяти, архитектор из государственного бюро, который после обмена любезностями сообщил, что читал несколько моих эссе. Он представил меня своей жене, седоволосой женщине с каре, пожавшей мне руку с несколько отсутствующим видом. Мужчина, сидевший напротив меня, был физиком в ЦЕРН. Как мне сообщили, он был одним из тех, кто участвовал в открытии бозона Хиггса.

Физик спросил, о чем я пишу. Он был американец, примерно моих лет, и я вдруг ощутила неловкость – что, как мне кажется, было связано не столько с синдромом самозванца, сколько с абсурдностью самого мероприятия, где ученых и инженеров усаживают общаться с «творческими людьми» – соседство, неизбежно выставляющее последних в несерьезном свете. Я ответила так же, как отвечаю всегда, – формулировка не самая элегантная, но ничего лучше мне придумать не удалось: я пишу о технологиях и религии.

Архитектор положил руку мне на плечо и начал объяснять, кто я такая. Она выросла, сообщил он своей жене и физику, в одной из тех семей, где верили, что Иисус может вернуться в любой день, христиане воспарят в небеса и так далее. Он сказал, что я изучала богословие в колледже и хотела стать миссионером (тут он бросил на меня взгляд, чтобы убедиться, что использовал правильное слово). Я была одной из тех, рассказывал он с широкой улыбкой, кто раздает на улице брошюрки о спасении и пугает прохожих Божьим судом и адским пламенем.

«Я больше не религиозна», – уточнила я и заметила, как по лицам моих собеседников тут же пробежало облегчение.