Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Часто можно услышать, что мы отчуждены от природы и от своего подлинного «я» по вине нашей технологической культуры. Она-де внушила нам обманчивое ощущение собственного превосходства, убедила нас, что мы поднялись над миром природы, что мы – единственные живые существа посреди моря мертвой материи. И Кох, и Гофф призывают отказаться от антропоцентризма и считают, что панпсихизм может в этом помочь. «Нам нет необходимости оставаться в царстве человека, которое к тому же все больше размывается глобализацией и капитализмом», – утверждает Гофф. Он считает, что мы относились бы к не-человеческому миру более этично, если бы видели себя единым целым с деревьями, океанами и ледниками: «Наше эгоистичное поведение коренится в убеждении, что мы абсолютно самостоятельные и ни от чего не зависящие индивиды». Подобным воззванием заканчивает свою книгу и Кох. «Мы должны отказаться от идеи, – пишет он, – что люди находятся в центре этической вселенной и определяют ценность окружающего их мира лишь постольку, поскольку он соответствует целям человечества».

* * *

Может быть, тот факт, что панпсихизм не кажется мне совершенно абсурдной идеей, что-то говорит о нашей эпохе. Хотя в академических кругах эта гипотеза до сих пор не получила широкого признания, мы становимся более открыты к теориям, которые переворачивают с ног на голову догмы современной науки и приписывают сознание даже сущностям, стоящим на низших ступенях шкалы мироздания. Всякий раз, когда я упоминаю о панпсихизме в компании знакомых, кто-нибудь обязательно начинает воодушевленно пересказывать только что прочитанный роман о сознании деревьев, или прослушанный подкаст о грибных коммуникационных сетях, или свежую статью в New Yorker о том, как психоделические растения научились использовать «молекулы-посланники» для коммуникации с нейромедиаторами человека. Воспринимать мир как что-то в широком смысле слова «живое» – это не столько новаторская идея, сколько возвращение к мировоззрению, которое разделяли все человеческие культуры, к ментальной схеме, являющейся для нас, возможно, врожденной. Очевидно, что люди предрасположены верить, что все сущее обладает сознанием и волей, что природа и даже неодушевленные предметы похожи на нас. Но именно здесь начинаются сложности. Действительно ли панпсихизм может положить конец идее человеческой исключительности во Вселенной? Или это очередная попытка увидеть в окружающих нас вещах собственные подобия?

Ирония заключается в том, что ученые раннего Нового времени, которые критиковали заколдованное мировоззрение – и в итоге способствовали его низвержению, основывались в своей критике как раз на том, что оно слишком потакает человеческому мироощущению. Фрэнсис Бэкон, один из первых современных мыслителей, отрицавших аристотелевскую телеологию – учение о том, что природа обладает волей и целью, – утверждал: такой взгляд на мир просто уподобляет природу человеку. Воображая, что у природы есть «цель» и «назначение», мы проецируем человеческие качества на неодушевленные предметы. Конечные цели, которые мы приписываем окружающим нас предметам, «имеют своим источником скорее природу человека, нежели природу Вселенной». Галилей высказал ту же мысль в своем «Диалоге о двух главнейших системах мира», где критикует попытки приписывать разум, подобный человеческому, мирозданию в целом: «Крайней дерзостью всегда казалось мне стремление сделать человеческую способность разумения мерой того, что природа может и умеет сотворить»[48]. Стоит отметить, что здесь Галилей и сам прибегает к антропоцентричной метафоре: по его словам, природа умеет творить, как искусный мастер.

Бэкон считал, что эта склонность приписывать природе человеческие способности вытекает из нашего стремления во всем найти смысл. Поскольку мы сами имеем осмысленные цели и рассматриваем свои действия в терминах причинно-следственных связей, то приписываем такое же поведение всем природным явлениям. Нам нравится описывать мир физических явлений таким образом, как будто он состоит из сознательных сущностей, вовлеченных в какую-то грандиозную космическую драму. Эта склонность, считает Бэкон, усугубляется привычкой обращать внимание на случаи, подтверждающие нашу точку зрения, и игнорировать остальные. Человеческое сознание – это машина, генерирующая смыслы, и, едва заметив паттерн или закономерность, оно начинает навязчиво искать новые доказательства, чтобы подтвердить сделанное заключение. «Разум человека все привлекает для поддержки и согласия с тем, что он однажды принял», – пишет Бэкон в «Новом Органоне»[49]. В результате мы неизбежно будем находить в мире больше порядка и закономерностей, чем есть на самом деле, и всегда будем предпочитать научные объяснения, которые потакают нашим субъективным желаниям. Мы «отвергаем трезвое – ибо оно неволит надежду».