Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Наверное, меня в панпсихизме больше всего интересует не то, что он утверждает о мире, а то, что он говорит о нашем знании о мире. Хотя популярные дебаты о панпсихизме чаще всего заканчиваются на вопросе о том, правда ли пчелы и деревья обладают сознанием, у этой теории имеется более радикальный потенциал – если довести ее до логического завершения. Утверждать, что реальность по сути своей есть ментальный феномен, – значит признать, что между субъективным разумом и объективной реальностью нет четких границ. Когда Бэкон критиковал нашу склонность проецировать свои желания на научные теории, для него – как и для большинства людей сегодня – было само собой разумеющимся, что разум не является частью физического мира, что цель и смысл – это нематериальные идеи, не принадлежащие к объективной реальности. Но если сознание – подлинный фундамент всего сущего, эти различия становятся размытыми, а то и вовсе неактуальными. Вполне возможно, что наша внутренняя жизнь и внешний мир симметричны друг другу, что отношения между ними – это не парадокс, а метонимия: человеческий разум – это микрокосм, а соответствующий ему макрокосм – это сознание мироздания как такового. Может быть, не такой уж натяжкой окажется даже предположение, что Вселенная способна каким-то образом общаться с нами, что между нашей реальностью и царством трансцендентного существует множество соответствий, как утверждали спиритуалисты, и что, по выражению Эмерсона, «вся природа есть метафора человеческого разума».

* * *

Панпсихизм часто ассоциировался с движением романтизма, и вполне логично, что он снова стал популярным в период, когда многие романтические и спиритуалистические ритуалы в массовой культуре переживают возрождение. У меня есть знакомая (у кого из нас нет таких знакомых?), которая верит в астрологию и экстрасенсорику, занимается рейки[50], коллекционирует кристаллы и иногда присылает мне короткие имейлы с загадочными заголовками и странными вопросами: когда я родилась или нет ли у меня духовной связи с мотыльками. «Ничего конкретного в голову не приходит», пишу я в ответ. Но потом, конечно, мотыльки вдруг появляются повсюду: на акварельных репродукциях в витринах художественных магазинов, в дневниках Вирджинии Вулф, на страницах иллюстрированной детской книжки, которую я читаю племянницам. Эта женщина знакома мне с ранней юности, и она тоже сталкивается со странными перекличками и паттернами, но для нее это не признак предвзятости нашего разума или его привычки к созданию связных повествований. Она считает, что эти паттерны вплетены в самую ткань реальности, что это универсальные архетипы, которые проявляются в нашем индивидуальном сознании. Трансцендентные истины, говорила она мне много раз, невозможно сформулировать интеллектуально, потому что высшая мыслительная деятельность ограничена рамками языка. Послания от Вселенной постигаются интуитивно, а мы, современные люди, так полагаемся на собственный разум, что потеряли связь с собственными инстинктами. Моя знакомая утверждает, что получает такие послания через образы и сны. Иногда она предсказывала события мирового масштаба, просто прислушиваясь к каким-то неясным ощущениям – боли в колене, пульсации в старой ране, общему чувству тревоги.

Эта женщина – поэт, и я списываю самые странные ее теории на поэтическое мышление. Мне кажется, в ее рассуждениях под толстым слоем нью-эйджевского жаргона скрывается мысль о могуществе бессознательного – области достаточно загадочной, чтобы тоже считаться чем-то вроде мистической силы. Я чаще всего ощущала мощь бессознательного, когда писала: так я поняла, что интуиция может решать проблемы эффективнее, чем логические умозаключения. Особенно это касалось художественной литературы. Часто я добавляла в историю какой-то образ по чистому наитию – и этот образ потом оказывался идеальной метафорой конфликта между персонажами (который я тоже изначально не закладывала в сюжет), как будто мое бессознательное опережало сознание на пару шагов. Но эти переживания всегда были опосредованы языком, и я не могла понять, как это – воспринимать знания вне языкового контекста. Я много раз говорила своей знакомой, что верю в связь между языком и разумом и что, по моему мнению, мышление невозможно без языка. Но, как это обычно бывает с вероучениями, ее убеждения – это самодостаточная система со своей непрошибаемой логикой. Однажды, когда у нас снова завязался этот спор, она улыбнулась и сказала: «Естественно, ты же Водолей».