Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Разумеется, космический разум Каструпа – тоже чисто умозрительная идея; ее невозможно проверить или доказать. Он старается не использовать термин «Бог», с большой буквы или с маленькой. Каструп не верит, что вселенский разум всемогущ, всеведущ или благ; скорее всего, он даже не сознает самое себя. Тем не менее, считает философ, эту идею отчасти может поддержать квантовая физика. Некоторые физики предполагают, что космос – это единая запутанная система, то есть он не состоит из отдельных систем, но сам является нередуцируемым целым. (В предельном масштабе, замечает Каструп, Вселенная похожа на гигантскую нейронную сеть.) Как индивидуальное сознание состоит из «возмущений» разума – чувств, мыслей и т. д., так и весь наблюдаемый мир есть карта возмущений этого универсального разума. Эта идея согласуется с такими интерпретациями физики, как квантовая теория поля и М-теория, согласно которой электроны и протоны суть не частицы, а струны вибрирующей энергии. Каструп даже предполагает, что суперпозиция – состояние неопределенности, в котором частица пребывает до момента наблюдения, – свидетельствует о том, что космический разум находится в нерешительности.

Мне все это представляется чрезвычайно неправдоподобным, хотя и не более неправдоподобным, чем гипотеза, что сознание возникает из пассивной материи, или что разум – это программное обеспечение, или что наблюдение может превратить волну в частицу, или что сознания вообще не существует. Чалмерс – философ, который размышлял о сознании глубже, чем кто-либо другой, – приходит к выводу, что Каструп предложил одну из самых правдоподобных теорий сознания за последнее время. Возможно, это он и имел в виду, цитируя школьный трюизм о пути от материализма к идеализму. Когда вы как следует ознакомитесь со всеми возможными теориями и их ограничениями, идея Бога начнет казаться вам не более безумной, чем любая другая.

Я колеблюсь, когда пишу эти строки, и понимаю, как они прозвучат. Имеет ли значение, что я выросла в религиозной семье, – может быть, я просто принимаю за убедительный аргумент то, что звучит знакомо? Имеет ли значение то, что во всех прослушанных мной подкастах и интервью Каструп производил впечатление человека, которому можно доверять: скромного, эрудированного, осторожного философа, не ищущего споров и скандалов, но готового отстаивать истину любой ценой? Имеет ли значение, что Каструп сам признавался в своей «предрасположенности к монизму» – возможно, именно она могла склонить его к идеализму в силу эстетического предпочтения? Такие рассуждения стали для меня частью интеллектуальной гигиены, с их помощью я стараюсь отсеивать субъективные желания и склонности, которые могут сбивать с правильного пути, выдавая себя за истину. Но в контексте идеализма эта логика любопытным образом заходит в тупик. В конце концов, само понятие «выдавать желаемое за действительное» исходит из представления, что разум менее реален, чем объективная действительность, – идея, характерная для эпохи расколдовывания мира. Это плата за картезианский дуализм, за столетия веры в то, что наш разум нематериален и отделен от физического мира. Если сама природа мира субъективна, пишет Каструп в «Идее мира», «смыслы, которые мы, как нам кажется, различаем в нем, могут оказаться не личными проекциями, а свойствами самого мироздания». Из идеализма следует, что физическая реальность поддается интерпретации и наделена значением – совсем как сны, пишет он. «Теперь каждый из нас может дать себе разрешение посвятить свою жизнь поиску смысла в мире, – пишет Каструп, – будучи уверенным, что этот смысл действительно есть».