Бог хочет видеть нас другими

Из услышанного я понял, что Карабас-Барабас, он же Соломаха, восхищается мной, считает героем и хочет спасти. Вкус крови на губах — вкус ужасной опасности, более страшной, чем угроза неминуемой смерти. Я ощутил его в полной мере в этот миг. Спастись, сохранить единение с душой, выкрутиться из ужасной передряги — вот чего возжелало моё тело в этот миг, и мой мозг, моя воля не смогли перечить ему. Болезненная судорога сковала мою шею, руки, ноги, заточив меня в кокон неподвижности. Как в тумане, я видел собственные скрюченные пальцы, которыми не в силах был пошевелить. И более я ничего не мог видеть, потому что мои глазные яблоки утратили подвижность, поражённые всё той же судорогой. Боль — это то, чего я так боялся, чего избегал. Боль являлась предметом моих забот. О, майгадабал! Таблетки! Где они? Я обязан принять флуоксетин. Срочно!

Я не принимал препараты уже несколько дней. Почему же, в таком случае, я не лезу на стену? Я должен поговорить с психологом. Прямо сейчас.

— Посмотри, Жозеп, этот хипстер мёртв. Эх, не кататься ему больше на гироскутере, не выпить кофе с соевым молоком, не консультироваться с психологом… А всё из-за того, что он не умеет обращаться с гранатой. Русские гонят на фронт необученное быдло.

— Все психологи свиньи.

— О да! Но какие это высокооплачиваемые свиньи! Доход психолога не меньше, чем доход такого хорошего солдата, как ты, Жозеп.

Ко мне подошли. Надо мной склонились. Щёлкнула зажигалка, и я почуял сладковатый аромат тлеющего каннабиса. Говорили на английском языке, который я, по счастливому стечению обстоятельств, оказался способен понимать:

— Уколись, Уолли. Твоя трава даёт мало кайфа…

— Тебе известно моё отношение к метадону, Жозеп… Этот русский действительно мёртв, как ты думаешь?

— Думаю, мёртв. Посмотри: голова пробита. Скорее всего, осколок вошёл в висок. Это мгновенная смерть.

— Упокой, Господи, душу врага твоего!

— Ты сказал «врага», а надо говорить «раба», Уолли.

— Не учи отца его делу! Лучше подумай, что делать с молодым Илией. У него обе ноги посечены осколками. Ян наложил турникеты, но, на мой взгляд, прогноз самый печальный, даже если он не истечёт кровью по дороге к госпиталю. Ему вкололи обезболивающее и он отрубился. Его счастье, если он не придёт в сознание до самого конца.

— Пусть Ян сам решает, что с ним делать. Ян, а не я любовник Илии. Я бы перерезал ему горло… Или выстрел в затылок…

— Тут всё решаю я. Слушай же моё решение: пусть этот хохол перережет Илие горло своим тесаком. Пусть докажет свою лояльность. Они взяли слишком много воли. Позавчера они били Виллема за то, что тот мочился на стену их разрушенной церкви. Это ли не дикость? Русские мочатся и срут где угодно. Они смотрят на это дело широко. Для них весь мир сортир, клозет, выгребная яма…

— Эти люди не русские, преподобный. Они украинцы…

— Между русскими и украинцами нет разницы. Разве ты ещё не понял этого, Жозеп? Об этом можно судить хотя бы по тому, с какой яростью они вцепились друг другу в глотки.

— Это ненависть. Ненависть — эмоция, мешающая войне. Война — это убийство. А убийца должен оставаться хладнокровным. Не понимаю, за что они так ненавидят друг друга?

— Они сражаются за право быть русскими. И никто не хочет уступать. Даже этот…

Чувствительный толчок в бок пробил кокон моей неподвижности. Я сделал судорожный вдох и испугался собственной отваги.

— …даже этот мягкотелый огрызок осмелился сопротивляться. Этот хипстер… Посмотри, какие у него лицо, руки… Какой он весь… Даже Илия более мужествен, чем он. Это человек-консервы. Его внутренний мир мёртв. Та часть его чувств, которая отвечает за боль, то есть именно за человечность, мертва, потому что он сидит на транквилизаторах. Ты же знаешь, современная психиатрия не работает с внутренним миром человека. Внутренний мир глушат транквилизаторами. Так глушат GPRS-сигнал. Посмотри на него. Хорошенький. Сытенький. Ухоженный. Наверняка не знал чёрной работы и имеет хорошее образование. Он из Москвы или Санкт-Петербурга. Ты знаешь, что такое Москва или Санкт-Петербург? О, Москва и Санкт-Петербург — это совсем не то, что твой Гёттинген.

— Чем тебе плох мой Гёттинген, Уолли?

— По сравнению с Москвой и Санкт-Петербургом твой Гёттинген — деревня. Тем он и хорош. Москва и Санкт-Петербург — это очень большие города. Скученность, теснота на земле и под землёй. Человек проводит в дороге на работу и с работы от двух до шести часов в сутки. Подумай, Жозеп, эти люди проводят часть своей жизни в подземке, в ужасной тесноте. Шесть часов в сутки, Жозеп! Вдумайся в эту цифру! Эти люди живут в аду, и, как добрые христиане, мы обязаны позаботиться о них. Москва и Санкт-Петербург — это две уникальные субкультуры с огромным влиянием на умы и души. Эти субкультуры мы обязаны разрушить, если не собственными руками, то руками мусульман из окрестностей Ташкента и Душанбе. Мусульмане — хорошие бойцы, но русские, как ты сам можешь видеть, лучше мусульман, поэтому мусульман нам надо много…