Бог хочет видеть нас другими

Я осторожно выглянул из-за своего бруствера. Виллем Ценг Колодко бинтовал окровавленную башку Яна Бессона (о, майгадабал! Я не промахнулся!). Рядом с затихшим Илией лежали свернутые трубой брезентовые носился. Жозеп лежал ничком, раскинув в стороны руки и ноги. Птаха держал его на прицеле. Его преподобие, бледный, как полотно, сидел на корточках рядом. На его скуле зиял алый кровоподтёк.

— Они на серьёзных щах хотели его застрелить! — проревел я. — О, майгадабал! Это черти! Зовите экзорциста.

— Милый мой! Ну зачем ты так разволновался? Прими таблетки… — Уолли обернулся ко мне.

Лицо его приобрело неприятно-крысиное выражение.

— Мы сами себе экзор… А ну-ка! Геть!!! Кладите Илью на носилки. Преподобный, ты преподобный, а не особенный и должен показывать пример. Геть! Швидше, мрази! Колодка, ты знаешь, где госпиталь? — командовал Соломаха.

— Hospatal milya bolche. Nado transport, — заныл Виллем Ценг Колодко.

Птаха сделал несколько выстрелов. Пули ударили в битый кирпич рядом с головой Жозепа. Тот дёрнулся.

Уолли поднял руки в примирительном жесте. За его спиной Ян и Виллем Ценг Колодко укладывали раненого на носилки.

— Вы несёте раненого, а мы конвоируем пленного, — скомандовал Соломаха.

— All right! We will![49] — проговорил Виллем Ценг Колодко и, подумав, добавил:

— Vashe siyatelstvo…

Свист и Птаха заржали. Карабас-Барабас скривился. Виллем Ценг Колодко и Жозеп подняли носилки. Бессон шагал рядом. Преподобный замыкал шествие.

Уолли всё время оборачивался, демонстрируя на лице непристойное для священнослужителя любой конфессии свирепое выражение. По какой-то неясной причине он боялся не только вооруженных автоматами хохлов, но и безоружного меня. Выходит, это я круто замутил с гранатой и кирпичом.

О, майгадабал!

Сколько ещё загадок и приключений готовит мне вселенная? Я ещё раз обшарил все карманы и закоулки своего костюма, нашёл пилюли, помацал облатку и сунул её обратно в задний карман брюк. Я чувствовал себя до странности… ну живым, что ли. Я боялся и негодовал, испытывал гнев и сострадание. Близость смерти воодушевляла меня, но как с этим быть, я пока не знал.

— Они всё равно его добьют… — произнёс Птаха, отсмеявшись. — Илия — мразь, жалкий говномес, но всё равно жалко его.

— Не добьют. Преподобный побоится. Он знает: я доложу. В любом случае доложу батальонному. Пусть пидарас утрётся, — прорычал Соломаха.

И тогда я брякнул первое, что пришло в голову.

— Я счастлив, пацаны! О, майгадабал! Как же я счастлив! Я вижу, как мои враги убивают друг друга. Это намного интересней, чем Навальный, Баронова, Варламов, Беломова, Кермлин[50] и украинские евроблогеры. И ещё… О, майгадабал! Я прожил жизнь в Москве. Мы там мутили всякую фигню… Стримы, лекции, консультации, ловля покемонов и тренажёрный зал… Хорошая еда… спорт… в смысле физкультура… вообще никаких излишеств… здоровый образ жизни. От всей этой фигни кровь моя загустела… где друзья, где враги, я перестал понимать, зато теперь… Я наконец-то обрёл друзей!..

— Ты нам не друг… — проговорил Птаха, но меня было не остановить:

— …мы, русские боремся со вселенским злом. Эти Ян, Виллем, Жозеп и прочие — настоящие черти, шайтаны. А Уолли — Адувв Аллах!!

— Ты чеченец? — спросил «киевлянин». — Что-то не похож.

— Армяне вроде православные, как мы, — отозвался Птаха.

— Между мусульманином и армянином такая же разница, как между Москвой и Шанхаем, — заметил Соломаха.

Птаха улыбнулся:

— Мы с тобой не бывали ни в Москве, ни в Шанхае…

— Я наполовину русский… О, майгадабал! Как объяснить? Вообще-то я татарин. Но сейчас, в данный момент, я русский. Я такой же русский, как вы, пацаны!

— Смотри, — возмутился «киевлянин», — он считает нас русскими. Он сбрендил?

— Это имперский дух, — улыбнулся Птаха. — Этим страдают все москали. Им подавай всю землю от Сахалина до Ла-Манша.

Им следовало возразить, и я ответил:

— Здравые люди всегда понимали, что Россия занимается борьбой за свои естественные северо-западные, западные и юго-западные границы (много раз сдвигавшиеся то чуть западнее, то чуть восточнее), за свои оборонительные рубежи от Балтийского до Черного моря — как минимум с тринадцатого века и до сих пор. За это воевали князья, потом цари, потом императоры, потом генсеки, теперь президенты, а дальше еще кто-нибудь будет делать то же самое. Эта борьба — неизбежность жизни большой сухопутной страны во враждебном окружении, историческая судьба России. Наша с вами судьба.

— Надо вести его к батальонному. Пусть там решают русский он, мусульманин или армянин.

— Батальонный отдаст его Жопезу, и Жопез прострелит ему коленные чашечки.

— Не станем грешить. Отпустим.

— Кого отпустим? Москаля?!

— Я сказал: москаля отпустим.

— Москаль наш враг, чтобы он там ни втирал!

— Ты посмотри на него! Какой он враг? Кирпичами кидается? Да он оружия держать не умеет. Какой он враг!