Бог хочет видеть нас другими

Ужасные дебаты двух чертей расхолаживали меня. Кокон неподвижности распался под напором внезапно вспыхнувшей ненависти.

Ненависть — это сильное чувство, а я привык избегать сильных чувств. Страх, вина, любовь, ненависть, сострадание, ревность, стыд — все эти компоненты боли иррациональны. Сильные чувства мешают жить. Мыслительные способности мозга понижаются. Тело перестаёт слушаться, совершая бессмысленные конвульсивные движения. Теперь мне стоило немалого труда сохранять неподвижность. Я видел запылённые в пятнах крови берцы своих врагов. Внезапно мне захотелось вцепиться зубами в их щиколотки.

О, майгадабал!

Меня бросало то в жар, то в холод. Во рту пересохло. Казалось, ещё миг и они заметят моё состояние, и тогда… А что, собственно, тогда? Карабас-Барабас перережет мне горло своим тесаком? Нет, не перережет. Сто-пятьсот раз мог бы уже перерезать, но не перерезал же. Значит, не перережет и впредь. Карабас-Барабас силён телом и духом. Он ничего не боится, и он мой друг. Значит, перережет кто-то другой? Нет, не перережет. Я же хорошо рассмотрел всех противников Карабаса. Любой из них, даже крепкий Жозеп, даже тяжёлый Виллем Ценг Колодко не сравнятся физической силой со мной. В детстве я занимался ушу. В юности вольной борьбой. По габаритам я едва ли уступаю Карабасу-Барабасу и смогу замутить хорошую бучу. Замутить? Снова как Леонид Быков? Но где взять вторую гранату?

О, майгадабал!

Мама!!! Я её единственный сын! Единственный, а не позвонил, не сообщил…

Невыносимое чувство вины перед матерью помешало мне заметить исчезновение берцев моих врагов. Я осторожно повернулся, чтобы видеть. Битый кирпич под моим телом предательски заскрипел. Но я напрасно опасался. Никто не заметил моего шевеления, потому что над телом стонущего Илии назревал новый конфликт.

Соломаха поигрывая своим тесаком, противостоял Жозепу Кику и Виллему Ценгу Колодко. Ян Бессон склонился над стонущим Илией, который продолжал звать свою мамку.

— Я не дам вам его добить… — проговорил Соломаха.

— Добить? Фу! Какое дрянное слово. Добивать раненых — это большой грех, — отвечал Уолли Крисуэл. — Но прекратить муки ближнего своего, уменьшить их до разумных пределов — это наш с тобой долг, а потому…

— Тебе только в борделях проповедовать, чёрт! Не нам!!! А-ну, геть!

— Hospatal… Ego nesti hospatal… — на плохом русском проговорил Ян Бессон.

— Нужны носилки. Соломаха! Панченко! Quickly![46] Hop! Hop! — распорядился Уолли.

Соломаха и Птаха побежали куда-то, громко хрустя битым кирпичом. Дурачьё! Они оставили киевлянина наедине с чертями! Что может сделать киевский хипстер с такими вот…

Уолли тут же перешёл на немецкий язык.

— Ян, ты должен отдать другу последний долг, — проговорил он.

— Как это? — Ян Бессон поднял голову.

Его щёки, лоб и мерзенькая вечно дёргающаяся эспаньолка были мокры от слёз.

— Лучше всего в затылок, — проговорил Жозеп.

На его поясе болталась огромная кожаная кобура. Из неё Жозеп вытащил большой чёрный архаического вида пистолет с рукоятью слоновой кости. С этим пистолетом в руке он сразу сделался похож на пирата.

— У моего миротворца калибр сорок пять. Как раз для такого случая.

Жозеп протянул револьвер Яну рукоятью вперёд, и Ян принял оружие.

— Ах вы, пидарасы! Что задумали? — всполошился «киевлянин».

Ухватившись за рацию, он принялся орать, призывать Солому и Птаху. В ответ ему шипел и трещал эфир.

— Ian! Quickly![47] — командовал Уолли.

Что там было у Леонида Быкова в руке? Граната? А у меня половина кирпича. Больше половины. Увесистый осколок с острыми сколами. Я поднялся в полный рост весьма картинно. Широко замахнулся и бросил кирпич, метя в голову Яна Бессона. В ответ мне брызнула автоматная очередь, и я узнал, как это неприятно и пугающе, когда вокруг тебя свистят пули. Я отпрянул в своё укрытие за кучу битого кирпича. Страх, ненависть, вина куда-то улетучились. Безоружный и беззащитный, я ждал расправы, сохраняя поразительное спокойствие. Хейтить безоружного, что может быть слаще для подобных шайтанов?

Пытался ли я молиться? Конечно пытался. Взывал к милости Аллаха, как и полагается правоверному мусульманину. Но полностью сосредоточиться на молитве мне не удалось, потому что над телом несчастного Илии снова замутили какую-то хрень. В перерывах между звонкими шлепками и лязгом железа разноплеменные собеседники обсуждали личностные особенности друг друга, используя при этом кроме слов английского, немецкого и украинского языков, посконно русскую матерную брань. Доминировал низкий рык Соломахи. Хвала Всевышнему, он вернулся!

Наконец я услышал тяжёлые и проворные шаги и возглас:

— Он жив!

— А як же! Я вдарив Жопеза по стволу, коли він почав стріляти! Ах ти, чорт паршивий! Поранених вони добивають, полонених розстрілюють. Та я тобі очі вирву, мерзота![48]