Большие надежды (без указания переводчика)

— Я бы желалъ, чтобъ вы мнѣ разсказали ея исторію. Она имѣетъ для меня особенный интересъ. Вы знаете, вѣдь, что все, что ни говорится между нами, не идетъ далѣе.

— Ну-съ, отвѣчалъ Уемикъ:- я и самъ не знаю ея исторіи — то-есть я не знаю всей ея исторіи. Но, что я знаю, я вамъ разскажу. Мы здѣсь, конечно, не офиціальные, а частные люди.

— Конечно.

— Лѣтъ двадцать тому назадъ, ее судили по обвиненію въ убійствѣ, но она была оправдана. Она была прекрасная, молодая женщина, и, если не ошибаюсь, въ ея жилахъ текла отчасти цыганская кровь. Какъ бы то ни было, но она была горяча; разъ, что разъиграется ея кровь, какъ вы сами можете себѣ представить.

— Но вѣдь она была оправдана.

— Мистеръ Джаггерсъ былъ за нее — продолжалъ Уемикъ. И повелъ дѣло просто на удивленіе. Дѣло было отчаянное и онъ еще былъ тогда, сравнительно говоря, молодъ, но несмотря на то всѣхъ изумилъ; въ сущности это дѣло, едвали не положило основаніе его славы. Онъ самъ, день за днемъ, присутствовалъ въ полицейскомъ судѣ, противясь даже тому, чтобъ ее посадили въ тюрьму, а во время допроса, когда онъ уже не могъ самъ дѣйствовать, онъ сидѣлъ за ея защитниками и, какъ всѣмъ было очень хорошо извѣстно, подпускалъ въ ихъ рѣчи своей соли да перцу. Убитое лице было — женщина годами десятью старѣе, гораздо болѣе ростомъ, и сильнѣе обвиняемой. Убійство было дѣломъ ревности. Онѣ обѣ вели распутную жизнь и эта женщина, что теперь въ Джерард-Стритѣ, еще въ очень молодыхъ лѣтахъ, обвѣнчалась съ такимъ же распутнымъ молодцомъ, какъ она сама и въ ревности своей была сущая фурія. Убитая, которая была ему болѣе подъ стать, въ отношеніи лѣтъ — была найдена мертвою въ одной ригѣ близъ Гунзло-Гисъ. Должно быть не обошлось безъ борьбы, можетъ-быть, даже настоящей драки. Она была избита, изцарапана, ободрана и наконецъ задушена. Кромѣ этой женщины, никого другаго не было основанія подозрѣвать, и Джаггерсъ главнымъ образомъ основалъ свою защиту на томъ, что она не въ состояніи была бы этого сдѣлать. Вы можете быть увѣрены, прибавилъ Уемикъ, взявъ меня за рукавъ, что тогда онъ не распространялся о силѣ ея рукъ, какъ теперь иногда.

Я разказалъ Уемику, какъ онъ заставилъ ее показать намъ руки, во время того обѣда.

— Ну-съ, сэръ! продолжалъ Уемикъ: — случилось, извольте видѣть? что съ самаго начала суда эта женщина стала такъ искусно одѣваться, что казалась болѣе слабаго строенія, чѣмъ была въ дѣйствительности, особенно рукава, говорятъ, были такъ хитро устроены, что руки казались совершенно нѣжными. Въ двухъ-трехъ мѣстахъ у нея были синяки, но у такого рода женщинъ это не диковина — а дѣло въ томъ, что обѣ ладони ея были исцарапаны, и оставалось только узнать, не ногтями ли? Въ опроверженіе этого, мистеръ Джаггерсъ показалъ, что она пробиралась чрезъ частый, колючій кустарникъ, который не доставалъ ей до лица, но изъ котораго она не могла выбраться, не исцарапавъ рукъ; кусочки иглъ были вынуты изъ кожи и представлены въ подтвержденіе; сверхъ того, упомянутый кустарникъ оказался поломаннымъ и на иныхъ вѣтвяхъ найдены лоскутья ея платья и капли крови. Но главное его доказательство было слѣдующее. Въ подтвержденіе ея ревности приводили то обстоятельство, что она уже подозрѣвалась въ убійствѣ трехлѣтняго своего ребенка, прижитаго съ упомянутымъ человѣкомъ — ему въ отмщеніе. Мистеръ Джаггерсъ поставилъ вопросъ слѣдующимъ образомъ. Мы говоримъ, что это не мѣтки отъ ногтей, а царапины, причиненныя колючками и мы представляемъ колючки. Вы говорите, что это мѣтки отъ ногтей и еще строите предположеніе, что она убила ребенка. Мы должны допустить всѣ слѣдствія этого предположенія. Насколько намъ извѣстно, она могла убить ребенка, и ребенокъ, ухватившись за нее, могъ изцарапать ей руки. Зачѣмъ же вы не судите ее за убійство ребенка? И такъ, если вы настаиваете на царапинахъ, то, насколько намъ извѣстно, дѣло теперь совершенно ясно, допуская конечно, что вы сами ихъ выдумали? Однимъ словомъ, сказалъ Уемикъ — мистеръ Джаггерсъ былъ не подъ силу присяжнымъ — и они поддались.

— И она съ тѣхъ поръ находится у него въ услуженіи?

— Да, сказалъ Уемикъ — она опредѣлилась къ нему тотчасъ послѣ своего оправданія; теперь-то она укрощена и выучилась кое-какимъ обязанностямъ, но прежде всего ее необходимо было укротить.

— А какого полу былъ ребенокъ, помните ли вы?

— Говорятъ, дѣвочка.

— Вы болѣе ничего не имѣете мнѣ сказать сегодня?

— Нѣтъ ничего. Я только получилъ ваше письмо и уничтожилъ его.

Мы дружески распрощались и я отправился домой съ новою ношею для мыслей, но ни мало не успокоенный насчетъ своихъ постоянныхъ опасеній.

XLIX

На слѣдующее утро, я опять поѣхалъ въ дилижансѣ къ миссъ Гавишамъ, захвативъ съ собою ея записку, какъ предлогъ въ столь-скорому возвращенію въ Сатис-Гаусъ. Остановившись въ гостинницѣ на полу-дорогѣ и позавтракавъ, я отправился далѣе пѣшкомъ, стараясь проникнуть въ городъ окольными путями, ни кѣмъ не замѣченный,