Бонапарт. По следам Гулливера

Но и этого Жозефине показалось мало. Она уговорила супруга сделать Ипполита Шарля командиром Первого гусарского полка. Что и было незамедлительно исполнено.

Правда, Бонапарту это назначение вышло боком. Ловкий пройдоха, Шарль вступил в контакт с некоторыми нечистоплотными на руку комиссарами Директории, которые при его посредничестве наладили торговлю армейским провиантом и обмундированием. Армейская коррупция во все времена – настоящий клондайк для мошенников, которых, по большому счету, следует расстреливать на месте. Другое дело, что коррупционеры всегда оказываются слишком могущественными для того, чтобы кончить дни на гильотине или, на худой конец, в петле.

Выкрутился и Ипполит Шарль. Хотя вскоре попался на мародерстве (некоторые из награбленных им драгоценностей неожиданным образом оказались… на Жозефине). Вполне понятно, что происходило это не без ведома ловкого Барраса. Последний, как зловещая тень, стоял и за комиссарами Директории, и за военным министром Ширером, и за спиной Жозефины. Расследование злоупотреблений в армии закончилось пшиком.

Семья Бонапартов продолжала негодовать. Но пока безрезультатно. Их час еще не настал…

* * *

Баррас не случайно отправил прыткого генерала к черту на кулички. С некоторых пор виконт стал бояться этого корсиканца больше огня. Когда боятся – ненавидят. Начальник, потерявший лицо перед своим подчиненным, никогда ему этого не простит. Баррас где-то ошибся. И теперь терзал себя за это. После избрания Шарля Пишегрю, зловещего врага Директории, председателем Совета пятисот, стало понятно, что неприятности не за горами. Причем неприятности – не то слово: надвигалась реальная опасность. Лично ему, Полю Баррасу.

Так и вышло. Законодатели неожиданно потребовали отчитаться о расходах. Хорошенькое дельце. Все равно что потребовать подписать себе смертный приговор. Мало того, в голову кого-то из этих негодяев пришла мысль пересмотреть всю отчетность по золоту, доставленному армией из покоренной Италии. Удар в солнечное сплетение. Конечно, он ждал этого удара. Но все равно получилось слишком больно. Баррас не привык, чтобы его били под дых. Он вообще не любил, когда его били (и, если честно, давно от этого отвык). Тем более – загоняли, как какую-то крысу, в угол. Эти депутаты совсем отбились от рук, хотя многие из них своими креслами обязаны именно ему.

Что ж, придется проучить. Раз и навсегда. Уговоры – пустое дело, не поможет. Только штыками. Вопрос в другом – чьими? Генерала Гоша? Или все-таки поклониться Бонапарту? Кланяться страшно не хотелось. Это все равно что быть битым. И все же обратиться к корсиканцу будет выгодней. Нет сомнения, этот разгонит хоть кого. А вот резонанс от всего этого окажется не в пользу «усмирителя». Выходит, в любом случае выиграет только он, Баррас; следовательно, и весь триумф – ему. А вот Бонапарт…

Чутье, выработанное годами, не подвело и в этот раз. Завзятый интриган, Баррас обожал читать Жана де Лабрюйера, который однажды заметил: «Человек, некоторое время занимавшийся интригами, уже не может без них обойтись: все остальное ему кажется скучным». Нет, ему не было скучно – не до баловства. Требовалось действовать. Решительно и бескомпромиссно. Иначе – плаха, рано или поздно. Итак, Бонапарт…

* * *

В 1797 году Бонапарт уже был не тем, каким его впервые увидел Баррас двумя годами ранее. По крайней мере, ему стали посильны некоторые чиновничьи козни. Генерал раскусил задуманное Баррасом. Времена изменились: из гадкого утенка на глазах вырастала гордая и сильная птица.

Вместо себя командующий отправил в Париж одного из своих подчиненных – генерала Ожеро. Последний ничем не рисковал, ибо под его начало был выделен хорошо вооруженный отряд.

Герцогиня д’Абрантес, говоря об Ожеро, вспоминала: «В этом человеке была дерзость, увлекающая за собою тысячи солдат; но для управления политическим движением для устройства малейшего замысла он не имел никакой способности; он был не только солдат, но и отличался солдатским обращением. Все напоминало в нем человека невоспитанного. Зато суетность его была без границ… Мне было тошно думать, что этот дурачина осмелился, в гордости своей, оспаривать шаги на славном поприще Буонапарте».