Бонапарт. По следам Гулливера

«Прежде чем покинуть Яффу, и после того как большое число больных и раненых было принято на борт кораблей, я узнал, что в госпитале находятся солдаты, столь опасно больные, что их нельзя сдвигать с места. Я немедленно приказал всем шефам медицинской службы проконсультироваться вместе, что следует делать в этом случае, и свое мнение доложить мне… Они… выяснили, что семь или восемь солдат настолько больны, что… никаких шансов на выживание у этих больных нет, и они не проживут более двадцати четырех или двадцати шести часов; более того, пораженные чумой, они могут распространить эту болезнь. Некоторые из них… страстно умоляли, чтобы их предали смерти. Ларрей[71]придерживался того мнения, что их выздоровление невозможно и эти бедняги не смогут долго просуществовать; поскольку они еще могут оставаться живыми, когда в город вступят турецкие войска, которые привыкли причинять жестокие мучения своим пленникам, Ларрей считал, что было бы актом милосердия пойти навстречу пожеланиям этих бедняг и на несколько часов сократить их жизнь. Деженетт не поддержал это предложение, заявив, что в соответствии со своей профессией он должен лечить больных, а не умерщвлять их…

…Я приказал кавалерийскому отряду до пятисот всадников остаться в городе и не покидать госпиталь до тех пор, пока не умрут все солдаты. Кавалеристы остались и потом доложили мне, что все больные скончались до того, как кавалерийский отряд покинул город… Такова правда всего этого дела».

Это подтверждает и миссис Абелль. Она утверждает, что, согласно рассказу Наполеона, с больными был оставлен арьергард, остававшийся там до тех пор, «пока сама природа не сделала своего дела и не освободила несчастных солдат от их страданий».

Ясно одно: история, произошедшая в Яффе, очень запутанная. Оказавшись на острове Святой Елены, Бонапарт, бесспорно, старался, чтобы человечество запомнило его как блистательного полководца и справедливого императора. Поэтому пришлось многое приукрашивать. Война – штука серьезная. Вряд ли какой-нибудь военачальник из-за шести-семи чумных больных стал бы рисковать жизнью пятисот солдат. И в этом вся суровая правда…

Отдыха в Каире не получилось. Через несколько дней пришло известие, что близ Абукира, где годом раньше французы потеряли флот, высадились вооруженные до зубов янычары[72]. Наконец-то, кричали они, мы разделаемся с оккупантами!

У Бонапарта с турками были свои счеты. Сгруппировавшись, французы тут же двинулись навстречу противнику. Едва на горизонте замелькал неприятельский авангард, прозвучал сигнал к атаке. Рубка оказалась скорой и победоносной. Пятнадцать тысяч турок остались лежать на поле брани. Пленных не брали[73].

Как вспоминал гофмаршал Бертран, в том бою он впервые оказался поблизости от Наполеона. Его удивлению не было предела, когда главнокомандующий крикнул одному из офицеров: «Эркюль, дружище, возьми с собой двадцать пять солдат и атакуй этот сброд!» Подумав, что сошел с ума, Бертран не верил своим глазам: козырнув, офицер бросился с кучкой солдат на тысячу турецких всадников…

«Эта битва – одна из прекраснейших, какие я только видел: от всей высадившейся неприятельской армии не спасся ни один человек», – вспоминал позже Наполеон.

То была вендетта. Вендетта по-французски, устроенная корсиканцем…

* * *