Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

Жених Гумилев уезжает в Африку. Горенко ждет его возвращения. Блок хоронит отца. Шварсалон сохнет по Кузмину. Кузмин крутит роман с Белкиным. У Белкина триппер. У Иванова грипп. Маньяк ждет суда. Белый пишет статью, где ругает евреев. Минцлова называет Белого «рыцарем славянства». Белому приятно. Мандельштам в Гейдельберге – учится в университете. Хлебников в отчаянии: его не печатают. Сабашникова пишет иконы. Волошин приходит в себя после дуэли и Черубины. Брюсов любит жену. Петровская как всегда. 31 декабря на «башне» наряжают елку. Что готовит нам 1910 год? Говорят, на Землю летит комета.

У четырехлетнего Даниила Ювачева появилась сестра. Он не отходит от нее ни на шаг и рядом с младенцем чувствует себя взрослым и ответственным.

1910

Комета Галлея приближается к Земле примерно каждые 75 лет. Ее видели в Древнем Китае, Аристотель описывал ее сияние; вслед за ней, возможно, шли евангельские волхвы; средневековые астрономы рассчитывали ход ее движения и каждый раз ждали катастрофы.

1910 год. Паника охватывает весь мир: выяснилось, что хвост кометы содержит в себе газ синерод, или же циан, которым любят травиться декаденты и сочувствующие. «Хвост ее может отравить нашу атмосферу, и все мы, примирившись перед смертью, сладко заснем от горького запаха миндаля в тихую ночь, глядя на красивую комету», – пишет Блок матери, но мало кто разделяет его блаженные настроения. В Америке начинается продажа таблеток «От кометы»; во Франции планируют спасаться с помощью специальных зонтиков; по всему миру растет количество сумасшедших и самоубийц; желающие немедленно исповедаться выстраиваются в очереди; наводнения, снежные бури и любые другие неприятности связывают с приближением смертоносной гостьи.

В начале января паники добавляет неожиданно пронесшееся над Мексикой небесное тело: другая комета, появления которой никто не предсказывал. Началось? Мы погибли? Но январская комета проносится бесследно. Апокалипсиса ждут в мае: комета Галлея летит со скоростью 3 тысячи 273 километра в час, прекрасный хвост ее тянется на 160 тысяч километров.

9 января 16-летний художник Владимир Маяковский выходит из Бутырской тюрьмы: в июле 1909‐го он был задержан за участие в организации побега политкаторжанок. Кто такой Маяковский? Дворянин, ученик подготовительного отделения Строгановского училища, член социал-демократической партии, хам. Находясь под стражей, перечитал всех современных поэтов и пришел к выводу: «Нетрудно писать лучше их».

«Что я могу противопоставить навалившейся на меня эстетике старья?» – думает Маяковский и решает, что должен начать создавать новое, социалистически направленное искусство.

Что может противопоставить «эстетике старья» начинающий поэт Велимир Хлебников, тоже когда-то отсидевший в тюрьме за поддержку социал-демократов? В январе 1910 года он переселяется на окраину Петербурга – в дом купца Михайлова, где дает уроки пухлым купеческим дочкам и имеет за это угол. Прямо в окна смотрят кресты Волковского кладбища, но Хлебников не боится. Целыми днями он пишет на обрывках бумаги стихи: этой зимой его увлекают образы славянской мифологии.

Что может противопоставить «эстетике старья» поэт Мандельштам? В январе 1910‐го он изучает старофранцузскую литературу в Гейдельбергском университете и пишет огромное количество стихов – такого творческого подъема он еще не испытывал.

Противопоставить что-либо «эстетике старья» в скором времени придется и Николаю Гумилеву. Пока же он (обгоревший, в изорванной одежде, с вывихнутой ногой) путешествует по Африке, охотится на леопардов, ищет слонов и говорит на трех языках. «Впечатлений хватит на пару книг», – думает Гумилев и засыпает под африканским небом.

Анна Горенко ждет возвращения жениха и не очень понимает, зачем согласилась на свадьбу. «Жарко веет ветер душный, / Солнце руки обожгло…» – пишет Горенко в холодном январском Киеве и пока не думает ничего ничему противопоставлять.

Михаил Кузмин ничего против «эстетики старья» не имеет – наоборот! В январе в «Аполлоне» выходит его статья «О прекрасной ясности», в которой поэт просит писателей быть логичными в замыслах и учиться мастерству у Апулея, Бальзака и Флобера.

Тем временем в Ясной Поляне смеются: читая с гостями брошюру со стихами никому не известного поэта, Лев Толстой не может сдержать хохота. Королевны, розы, голубые туманы, брызги шампанского и другие штампы доводят старца до колик.

«Вонзим же штопор в упругость пробки! / И взоры женщин не станут робки…» – декламирует один из гостей и замечает, что Лев Николаевич резко мрачнеет. Что случилось? Писатель долго молчит, собирается с силами и вдруг яростно обрушивается на никому не известного автора стихов: «Какая глупость! Какая пошлость! Какая гадость! И такую гнусность смеют считать за стихи! До какого падения дошла русская поэзия! Вокруг виселицы, полчища безработных, убийства, пьянство, а у них – упругость пробки!»