Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

Во что одет Маяковский в октябре 1913 года? Пальто в горох, сияющий цилиндр, желтая кофта из дешевого кашемира – всем своим видом он будто бы наносит общественному вкусу новую пощечину. В начале октября Маяковский гуляет по Кузнецкому мосту в Москве с поэтом-футуристом Бенедиктом Лившицем. Лившиц потрясен невозмутимостью товарища: на Маяковского оборачиваются, над ним хихикают, на него показывают пальцем – ничего не действует. Маяковский с гордым видом проходит сквозь толпу зевак. Еще большее потрясение ждет Лившица за обедом: поев в вегетарианской столовой, Маяковский встает из-за стола и вдруг начинает декламировать:

           В ушах обрывки теплого бала,           А с севера снега седей —           Туман, с кровожадным лицом каннибала.           Жевал невкусных людей.           Часы нависали, как грубая брань,           За пятым навис шестой,           А с неба смотрела какая-то дрянь           Величественно, как Лев Толстой!

Вегетарианцы бросаются на поэтов едва ли не с кулаками, слышны возмущенные крики – Лившицу и Маяковскому еле-еле удается сбежать из взбудораженного осиного гнезда.

Но и это не вершина дерзости! 13 октября Маяковский выступает на «Первом вечере речетворцев». Билеты на выступление футуристов были раскуплены за час – полный аншлаг, так что во избежание давки у входа дежурят конные городовые. Маяковский выступает с докладом, говорит о том, что футуризм в чистом виде существует уже тысячи лет, что будетляне жили на Земле чуть ли не с момента сотворения мира! Никто ничего не понимает, все внимательно слушают.

Маяковский начинает распаляться: он смотрит на зрителей и говорит о складках жира в креслах зала – кавалеристы в зале начинают недовольно бить по полу палашами. «Ах так!» – думает Маяковский и встает на новую ступеньку дерзости. Поймав взглядом какого-то нелепого бородача, он начинает читать:

           Вот вы, мужчины, у вас в усах капуста           Где-то недокушанных, недоеденных щей!

И потом – к несчастной курсистке:

           Вот вы, женщины, на вас белила густо,           Вы смотрите устрицами из раковин вещей!

И в итоге ко всем:

           И вот я захохочу и радостно плюну,           Плюну в лицо вам,           Я – бесценных слов транжир и мот.

Как ни странно, зал разражается аплодисментами – ведь именно этого ожидали зрители, покупая билет на вечер футуристов, – плевка в лицо!

Ночью после выступления Маяковский и Лившиц заходят домой к первому, и тут Лившиц потрясен – тихим мещанством, цветочками на обоях и скромной мамочкой, которая приготовила для поэтов ужин. В то же самое время где-то в Москве раздается крик младенца – у Гумилева родился сын. Мать, Ольга Высотская, решила назвать его Орестом.

Вернувшийся из Африки Гумилев становится героем: он бывал там, где никто не бывал, он мог тысячу раз погибнуть, он рассказывает удивительные истории и будто бы знает какую-то тайну. Девушки вздыхают, мужчины завидуют – Гумилев наслаждается положением.

Ахматова переживает эту осень трагически: нельзя назвать ее «ревнивой женой», но все-таки как-то грустно. Тем не менее они пытаются сохранить семью, продолжают вести «Цех поэтов», вместе воспитывают сына Льва, вместе ходят в «Бродячую собаку», где их принимают за настоящих звезд. В «Собаке» все по-старому: Кузмин поет свои песни, Судейкина танцует, Судейкин смотрит на всех совиными глазами, читают стихи, выступают с докладами, пьют.

26 октября художник Кульбин выступает на сцене «Бродячей собаки». Он говорит о том, что всплеск искусства в конце XIX и начале XX века, рождение импрессионизма, декадентства, футуризма и так далее – все это последствия туманностей на солнце.

– Помните те странные зори, которые сводили нас с ума в начале века? – спрашивает Кульбин.

– Помню, – будто бы отвечает никогда не бывавший в «Бродячей собаке» Андрей Белый.

Ноябрь

Прослушав очередной курс лекций Штейнера, Андрей Белый вспоминает 1902 год: тогда, глядя на удивительные предутренние зори, он вдруг ощутил необъяснимое мистическое чувство, которое и подтолкнуло его к поэзии. Теперь он понимает – эти зори говорили о приближении Христа.

Белый уверен – Штейнер послан на Землю, чтобы подготовить людей ко второму пришествию. «Европа несется в пропасть. Мы вступаем в эпоху гигантских кризисов», – думает Белый, с надеждой смотрит на доктора и при этом начинает чувствовать страшное раздвоение. Дух Белого воспарил и несется в космические дали познания, при этом измученное воздержанием тело привязано к земле и думает только об одном. Белый начинает засматриваться на Марию Сиверс – ближайшую помощницу Штейнера, и даже на сестру Аси Тургеневой Наталью, которая также увлечена антропософией и неотступно следует за доктором.