Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

Пока Андрей Белый разрывается между телом и духом, Бальмонту бьют морду. 8 ноября недавно вернувшийся из эмиграции Бальмонт приезжает в Петербург. В столице он не был уже восемь лет – по случаю возвращения легендарный поэт встречается с поклонниками. Зал переполнен, сцена усыпана цветами.

Выступив с лекцией и прочитав несколько стихотворений, Бальмонт в окружении свиты отправляется в «Бродячую собаку», где все готово ко встрече легенды. Ахматова, Гумилев, Сологуб и Чеботаревская, Судейкины, Кульбин, Городецкий, вернувшийся из Астрахани Хлебников – все-все-все тут. Бальмонт спускается в подвал и тонет в овациях.

Молодые поэты читают посвященные знаменитости стихи, директор «Собаки» выступает с торжественной речью, начинаются пение и музыка, все выпивают. Бальмонту надо немного – скоро все замечают, что поэт ведет себя развязно: просит принести ему бутылку рома, пристает к барышням, хамит! Старенький пушкинист Морозов приехал в кабаре вместе с сыном, чтобы выразить почтение Бальмонту. Сильно пьяный Бальмонт сидит за столом и пытается разговаривать с Ахматовой, старенький пушкинист Морозов аккуратно подходит к поэту и пытается выразить почтение, как вдруг слышит в ответ: «Уйди! Мне не нравится твоя морда!»

Что? Если прежде хамство Бальмонта старались не замечать, то это уже совсем ни в какие ворота. Сын старенького пушкиниста берет бокал шампанского и плещет вином в лицо Бальмонту. Бальмонт вскакивает, получает по морде, завязывается драка, все бьют сына пушкиниста, барышни падают в обморок, Ахматова бьется в истерике, директор «Собаки» не находит ничего лучше, чем вырубить в подвале свет. Драка продолжается в темноте.

Вернувшись под утро в гостиницу, потрепанный Бальмонт разбивает в номере все окна и ложится спать – возвращение удалось.

10 ноября все газеты выходят с новостью: футурист дал пощечину Бальмонту. Но при чем тут футуризм? Ни при чем – просто яркий заголовок. У футуристов нет времени на драки: Крученых, Матюшин и Малевич готовятся к премьере оперы «Победа над солнцем», Маяковский тоже занят репетициями спектакля по собственной пьесе. «Владимир Маяковский», трагедия – премьера в декабре.

Пока в Петербурге громокипят страсти, в Крыму установилась абсолютная идиллия. Цветаева, Эфрон и их дочь Ариадна проводят осень в Феодосии – снимают две комнаты в большом, покрытом розовой черепицей доме. Дом стоит на холме, отдельно от города. Рядом живет сестра Цветаевой Анастасия, иногда в гости заезжает Волошин. Цветаева, кажется, счастлива, но это не мешает ей писать стихи:

           Уж сколько их упало в эту бездну,           Разверcтую вдали!           Настанет день, когда и я исчезну           С поверхности земли…

24 ноября, вечер, Москва. Надежда Львова звонит своему приятелю, поэту Шершеневичу: «Пойдемте в кинематограф? Грустно», – говорит она. Но Шершеневич занят.

Львова звонит Ходасевичу, но не может дозвониться: его нет дома. Львова звонит Брюсову и просит о встрече, но сегодня он не может – как, впрочем, и всегда в последнее время.

– Если ты не приедешь, я застрелюсь.

Спустя десять минут после телефонного разговора в Крапивенском переулке недалеко от Трубной площади слышится выстрел. Львова стреляла в сердце – умирая, она просит соседа позвонить Брюсову. Тот успевает приехать и застает последние минуты жизни Надежды Львовой, Нелли, которая не выговаривала букву «к», поэтессы, которая так и не нашла свой голос.

Хоронят девушку 27 ноября, в холодный метельный день. Шокированные родители с напускной бодростью подходят к собравшимся и каждого благодарят. За что?

Поэт Ходасевич чувствует, что частица соучастия в преступлении лежит на многих здесь присутствующих. Никто ничего не сделал. Он отходит в сторону и не может посмотреть в глаза родителей Львовой.

Брюсов на похоронах не присутствует. На следующий день после случившегося он уехал в Питер, где встретился с Зинаидой Гиппиус и Мережковским. Привыкшие видеть Брюсова всегда собранным, строгим и деловым, Гиппиус и Мережковский потрясены: перед ними совсем другой человек, и этот человек – в последнем отчаянии.

В ночь с 30 ноября 1 декабря Велимир Хлебников читает стихи в «Бродячей собаке». Собравшиеся с удивлением смотрят на странного поэта: тихий голос, птичий профиль, чудные, ни на что не похожие стихи. Вот только в тексте постоянно мелькают, а то и ясно звучат антисемитские мотивы. Не выдержав этого, Мандельштам вскакивает с места и прерывает чтение: «Я как еврей и русский оскорблен, и я вызываю вас! То, что вы сказали, – негодяйство!»

Дуэль? Нет! Художник Филонов, которого тут же назначили секундантом, всех примиряет:

– Я не могу допустить, чтобы опять убивали Пушкина, и вообще – все, что вы говорите, ничтожно.

– А что же не ничтожно? – спрашивают у Филонова.

– Я вот хочу написать картину, которая сама бы держалась на стенке, без гвоздя, – говорит художник.

– И что ты для этого делаешь?

– Неделю уже не ем.

– И что же?

– Падает.

Зима