Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

– Тише, тише совлекайте с древних идолов одежды… – вместо ответа Маяковский цитирует строчку из стихотворения древнего идола Бальмонта.

Дело в том, что прямо на вокзале Маяковский хотел разразиться обличительной речью, но что-то пошло не так, и возможность разразиться представилась позже.

7 мая, чествование Бальмонта в «Обществе свободной эстетики».

Заявив, что выступает от имени врагов Бальмонта, Маяковский обвиняет поэта в глухоте к современности, в воспевании старья вроде дворянских усадеб и бесплодных полей.

– Мы, молодежь, поэты будущего, не воспеваем всего этого. Наша лира звучит о днях современных. Мы слитны с жизнью. Вы восходили по шатким, скрипящим ступеням на древние башни и смотрели оттуда в эмалевые дали. Но теперь в верхних этажах этих башен приютились конторы компаний швейных машин, в эмалевых далях совершаются «звездные» пробеги автомобилей! – гремит Маяковский. Его выступление заглушается всеобщим недовольным шиканьем и свистом. Брюсов вскакивает с места и просит всех угомониться. Бальмонт пытается сохранять спокойствие.

– У поэта не может быть врагов. Поэт выше вражды! – говорит он.

Маяковский сходит с трибуны. Он победил: весь вечер говорят только о его речи.

11 мая в Петербург приезжают Андрей Белый и Ася Тургенева. Предыдущий месяц они провели в России, в деревне, и сейчас едут в финский Гельсингфорс – на лекции к доктору Штейнеру. В Петербурге Белый встречается со своими старыми друзьями – Гиппиус, Мережковским и Философовым. Впрочем, от старой дружбы ничего не осталось. Гиппиус смотрит на Белого и не узнает его: ни волос, ни зубов, безумные глаза и разговоры только о Штейнере. Впрочем, и Белый не узнает троицу: между ними явно что-то оборвалось.

Проводив приятеля, Гиппиус, Мережковский и Философов расходятся по разным комнатам. Все трое думают «о разводе». Белый возвращается в гостиничный номер, встречается с Асей Тургеневой и не знает, о чем с ней разговаривать. Долгое вынужденное воздержание вредит Белому: иногда ему кажется, что у него едет крыша.

17 мая мирным договором заканчивается Первая балканская война. Владимир Маяковский заходит в типографию и забирает 300 экземпляров своей первой книги стихов. Книга называется просто – «Я!». Он разносит экземпляры по книжным магазинам – так делают все начинающие поэты. За продажу магазин возьмет комиссию. «Я!» ложится на полки рядом с мандельштамовским «Камнем», ахматовским «Вечером» и цветаевским «Волшебным фонарем».

«Разбросанным в пыли по магазинам, / Где их никто не брал и не берет, / Моим стихам, как драгоценным винам, / Настанет свой черед», – пишет Марина Цветаева в мае 1913 года. Она в Коктебеле: счастливые дни, черешня, большой волошинский дом, фотоаппарат. «Обормоты» постоянно фотографируются – на веранде, за столом, у моря, вместе и по отдельности. Чтобы фотография получилась четкой, нужно на несколько секунд замереть. Все замирают, несколько секунд смотрят в будущее, но не успевают ничего различить.

Лето. Июнь

Обиженная Анна Ахматова едет в Слепнево. Блок воссоединяется с Менделеевой – вместе они отправляются на юг Франции, к океану. Борис Пастернак сидит на березе и пишет стихи. Гумилев преподносит дары принцу, который позже станет богом.

Для того чтобы путешествовать по Абиссинии, Гумилеву необходим пропуск правительства. Пропуск нужно просить лично у местного принца Тафари, к Тафари ходят только с подарками – говорят, он потомок самого царя Соломона. Гумилев подносит принцу ящик вермута и делает фотографию – Тафари стоит на роскошных коврах в своей синей парадной одежде. В 1930 году он станет императором Эфиопии, и члены движения «Назад в Африку» назовут его Богом – воплощением Джа.

Сфотографировав принца и получив пропуск, Гумилев едет дальше – местные принимают его за колдуна, солнце горит над ним, гиены щерятся из кустов. Золотая дверь – где же ты, золотая дверь?

8 июня Кузмин и Юркун идут в кино. В моде драмы бульварного пошиба и кровавые боевики. Влюбленные сидят в темном зале: мелькает черно-белая картинка, старается тапер. Кузмин смотрит на Юркуна и думает: «Вдруг он правда глупый?»

Дело в том, что все друзья Кузмина удивлены странному мезальянсу: известный поэт, интеллектуал, изысканнейший эстет сошелся с каким-то простаком!

«Нет, он не глупый», – убеждает себя Кузмин.

Тем временем Брюсов и Львова отдыхают в Финляндии, на озере Сайма – том самом озере, на котором Брюсов отдыхал с Петровской в далеком 1905 году.

Львова не может оторваться от Брюсова – целый месяц вместе, целый месяц счастья. Брюсов смотрит на девушку и знает – это временно, придется возвращаться в Москву. Вечерами он сочиняет стихи – «Стихи Нелли» (именно так Брюсов называет Львову).

           На черном фоне ночи ранний,           Встает костер любви, и дым,           Что миг, все гуще, все туманней           Ложится над стихом твоим.           И вот, как плеск волны прибрежной,           Последний вздох, вздох безнадежный.